Книга Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали, страница 15 – Лина Мак

Я лежала тихо, как разведчик в тылу врага, и проводила ревизию обстановки. Обстановка: чужая рука поперёк моей талии — тяжёлая, тёплая, собственническая. Диван — свидетель, будет молчать. Рубашка его — в углу, порванная. Это я её... Так. Этот пункт ревизии засекретить.

Он спал. И я позволила себе то, чего никогда не позволяю, смотреть.

Шрам на плече — белый, старый. Надо будет спросить откуда. Седина на висках и в щетине — серебро на тёмном, красиво, зараза. Морщина между бровей — глубокая, рабочая, от вечного «Семёныч, у нас проблема». Грудь поднималась ровно и спокойно, и в этом спокойствии было что-то, от чего у меня щипало глаза.

Чужой взрослый мужчина. В котором я знала каждую чёрточку — потому что все эти двадцать лет носила его с собой. Аккуратно упакованного, на антресолях памяти, в коробке с ярлыком «не открывать. Совсем. Никогда. Я серьёзно, Люба».

Открыла. Вскрыла. Разворошила. И поняла страшное: я влюблена. Так же, как в восемнадцать, с обмиранием, с глупой улыбкой, с желанием нюхать его рубашку. Только хуже. Потому что в восемнадцать не знаешь цену. А я знаю. Прейскурант выучен наизусть: предоплата — сердце, возврату не подлежит.

— Подслушиваешь, как я сплю? — не открывая глаз, спросил он.

Я вздрогнула так, что чуть не свалилась с дивана.

— Ты давно не спишь?!

— Минут десять. Лежу, боюсь шевелиться. Думаю: проснётся — и начнёт паниковать. Ты уже начала?

— Я не паникую. Я провожу инвентаризацию. У тебя, между прочим, амортизация по некоторым позициям. Вот, — я ткнула пальцем в седой висок, — износ основных фондов.

— Врёшь, — он открыл один глаз. Синий, наглый, довольный. — Я в отличном состоянии. Ты вчера сама акт приёмки подписала. Дважды. С замечаниями «ох» и «Серёжа».

— Я!.. Ты!.. — я задохнулась и запустила в него подушкой.

Он поймал. Подушку. И меня заодно — сгрёб, перекатил, навис сверху, и паника моя пискнула и куда-то делась. Дезертировала. Предательница.

— Люба, — сказал он серьёзно, и от этой серьёзности стало страшнее, чем от всех подушек мира. — Я вижу, как у тебя в голове счёты щёлкают. Прекрати считать. Хоть раз в жизни.

— Я не умею, — честно сказала я. — Я всю жизнь считаю. Это моя система безопасности.

— Знаю. — Он убрал прядь с моего лица. — Поэтому предлагаю переходный период. Щадящий режим. Без резких движений.

— Это как?

— Завтрак, — сказал он. — Для начала — завтрак. Яичница из яиц, снесённых лично моими сотрудницами. А глобальные вопросы отложим до обеда.

И вот что странно: с ним «отложить до обеда» звучало не как бегство. А как план.

*Сергей*

Я жарил яичницу на её кухне и чувствовал спиной, как она паникует.

Она думает, что умеет прятать. Ага, конечно. У Любы Гусевой, когда она боится, подбородок идёт вверх, как флаг на флагштоке. Сейчас подбородок стоял по стойке «смирно» и, кажется, отдавал честь.

Она сидела за столом в моей второй рубашке — первую, порванную, торжественно захоронили — и крутила в руках кружку. Кружку с надписью «Любимой тёте». Глафирину. Что-то в этом было правильное — что мы сидим на её кухне, под её наличниками, и Глафира, старая сводница, наверняка смотрит откуда-то сверху и потирает руки. Она мне, между прочим, каждый год при встрече говорила: «Дурак ты, Серёжка. Хороший, но дурак». Диагност была от бога.