Книга Искатель, 2011 № 02, страница 61 – Алексей Шолохов, Владимир Лебедев, Станислав Родионов, и др.

— Да, местами бывает стыдно.

— Стыд и вина — не одно и то же.

— Какая разница...

— В тюрьме полно сидит преступников, которые стыдятся того, что натворили. Но виновными себя не считают.

— Стыд, вина... Не все ли равно?

— Нет, стыд легко проходит. Кого стыдиться заключенному, если он среди себе подобных? А вина глубоко сидит в человеке. А знаешь, почему? Вина, в отличие от стыда, требует раскаяния.

С какой стати я читаю ему нотации? Может, человек нарочно пришел, чтобы покаяться? Эта догадка толкнула к другому ряду умозаключений...

С чего я взял, что та мистическая и карающая сила проявляется только в активной форме, когда ее жертва должна непременно кого-то выбросить из машины, сжечь дачу, потерять жену, попасть в больницу с огнестрелом или вообще погибнуть? Ей, этой мистической каре, под силу заставить человека страдать нравственно до физических корчей.

— Чудится мне всякое, — сообщил Эдик.

— Например?

— Якобы каждый вечер на лестничной площадке сидит голубь черного цвета...

— Прогнал бы...

— В комнатах что-то скрипит. Все осмотрел — ничего...

— У тебя слишком большая квартира.

— Сергей, а музыка? Глухая, плохо уловимая. Будто бы стены сами поют. Это же необъяснимо.

— А когда у тебя был ремонт?

— Как из экспедиции вернулся. Одну комнату оштукатурили, оклеили...

— Эдик, если рабочий орудовал тонким мастерком, а в комнате звучала громкая музыка, то мастерок мог оставить микрорельеф на стене, как запись на фонограмме.

— Это слишком заумно.

— Но случалось, что звукосниматель записывал звук с глины или с краски на полотне.

Похоже, слушал он меня рассеянно, как навязанного лектора. Эдик прислушивался к себе или к той пульсации души, которая билась в ритме сердца. Мне хотелось ошарашить его каким-нибудь приземленным вопросом:

— Эдик, а на чем у тебя держатся брюки?

— На подтяжках, — даже не удивился он.

— Надо пользоваться ремнем.

— Почему?

— Человек без пояса доступен нечистой силе. Раньше так и говорили: человек без креста и без пояса.

Видимо, мои слова о ремне до него все же дошли. Он их обдумывал, глядя на меня в ожидании продолжения. Не дождавшись, продолжил сам:

— Сергей, включаю компьютер, а на экране — птичья голова. Сколько раз заставку менял — опять появляется.

— Какой птицы-то? — спросил я, не сочинив вопроса поразумней.

— Черного голубя, того, который на лестничной площадке сидит по ночам...

Под дверью зашуршало. Я знал, что начали подходить вызванные свидетели. Сейчас постучат. Эдик догадался, что я жду людей. Он встал. Провожая его до двери, я чуть ли не приказал:

— Приходи ко мне в среду.

— В среду я иду к врачу.

— Какому?

— Невропатологу.

— Тебе нужен психоаналитик.

— Серега, моя Серафима пропала.

Пропавшими занимался Девятый отдел Управления уголовного розыска ГУВД. Я связался с ними, и ребята обещали мне ускорить поиск Эдиковой Серафимы.

Все свободное и несвободное время я теперь думал об Эдике. У него очень высокая степень самовнушения, отсюда глубочайшая депрессия и какой-нибудь невроз в придачу. Ему нужен врач, в котором бы сочетался психотерапевт, психолог и психиатр.

Я вспомнил, как одному студенту юрфака после осмотра места убийства приснился ночью труп, который душил его. Допустим, подобные сны нередко посещают людей впечатлительных, но утром на шее студента отчетливо проступили следы пальцев в виде мелких кровоподтеков. Стигматы? Неужели Эдика так сильно мучает чувство вины? Или переживает исчезновнение Серафимы? Или узнал о гибели Петра?