Книга Душеприказчик поневоле, страница 19 – Лев Котляров

Какой позор!

Граф схватился за сердце, и из груди его вырвался стон. Игорь Львович сразу же кинулся к дворецкому, который не отходил от дверей.

— Доктора! Срочно! — крикнул он.

Затем вернулся к графу, развязал галстук и расстегнул ему тугой ворот шелковой рубахи.

— Игорь, — прошептал Виктор Семенович. — У меня к тебе просьба.

— Слушаю предельно внимательно.

— Найди все документы по Виктору и спрячь. Не приведи святые, эта сволочь доберется до него и разнесет слухи про него! Моя Анечка такого не выдержит. Она и так-то с трудом терпела его. Без магии, бастард… Пусть он лучше там… Что скажут люди?

— Все сделаю. Вы не волнуйтесь. Дышите. Воды хотите?

В коридоре раздался дробный топот. В кабинет влетел тощий юноша в белом халате.

Он глянул на графа и мгновенно начал делать все, чтобы не дать тому покинуть этот мир.

* * *

…Закутанная по самые глаза в красный платок с двумя тяжелыми ведрами она шла одна по пустынной улице. Ветер кусал ее румяные щеки, солнце заглядывало в голубые глаза, а снег звонко поскрипывал под ногами.

Душа просила петь, но было слишком тяжело нести эту грешную картошку. Дыхание нужно беречь.

А вот и табличка. Какая же она красивая в зимних узорах!

Засмотревшись на надпись, даже не глянула, что под валенком не снег, а синева тонкого льда.

— Ох, мать-перемать! — только успело прозвучать в утренней тишине.

Последней стала какая-то глупая мысль, что не успела отдать Вере ее любимый красный платок…

* * *

Резко вынырнув из чужого воспоминания, я ошалело смотрел на зеленую траву перед самым носом. Голова страшно раскалывалась, болели колени, и к горлу подкатывала дурнота.

Я кое-как переместился на деревянный приступок возле столба и глубоко вздохнул.

Сознание прояснилось. Я смотрел на небо и рад был снова его видеть.

У меня получилось вспомнить последние мгновения жизни Ольги Игнатьевны. Получилось!

Пошатываясь, я поднялся и побрел в сторону дома, где жила погибшая, почти не разбирая дороги. Мне не нужно было спрашивать, которая изба ей принадлежала.

Я просто это знал.

Дальнейшее я воспринимал отдельными кадрами: белый забор, калитка, красная дверь.

Рука тянется, пальцы сжимаются в кулак. Стук.

— Виктор? — удивленно спросила немолодая женщина, выглянув в окно. — Что случилось? Анфисе Александровне плохо?

— Нет, — я мотнул головой, и она тут же закружилась. — Платок. Красный. Он все еще у вас?

— Платок? Какой платок? — едва слышно спросила она, приложив пальцы к губам.

— Ольги. Платок, — тупо повторил я, дыша ртом.

— Олечкин? Конечно, да. Мы ее хоронили без него. А зачем он тебе?

Она исчезла из окна и открыла мне дверь.

— Зачем он тебе? — хмуро спросила она.

— Отдать Вере.

— Виктор, ты в порядке? Ты ведешь себя очень странно.

— Платок. Надо отдать, — как же тяжело было с ней говорить!

Я посмотрел незнакомке в глаза.

— Сейчас же.

— Обожди. Я сейчас, — она вдруг побледнела и умчалась вглубь дома.

Раздался глухой стук, видимо, открыла тяжелую крышку сундука, затем торопливо зашуршали пакеты, и хозяйка вернулась.

— Держи. Мне чужого не надо, — и грубо пихнула мне красный сверток в руки.

— Спасибо. Это будет правильно, — одними губами сказал я, развернулся и побрел прочь.

Едва я вышел со двора, мне стало легче. Грудь больше не сдавливала тяжелая плита, а сердце стало биться ровнее.