Книга Искупление сына Одина, страница 82 – Mythic Coder

Тот стоял, сгорбившись, кровь сочилась из рассечённого плеча, тёмным пятном пропитывая рукав. Губы его были сжаты в тонкую линию, но в глазах бушевала та же немая ярость.

Тор молча взял нож, перерезал верёвку на запястье настолько, чтобы можно было поднять руку, но не убежать. Вытащил из сумки чистую тряпицу, накинул на рану.

— Сиди, — коротко бросил он и прижал ладони к окровавленной ткани.

Жар чужой боли ударил в него, как раскалённый уголь. На миг всё вокруг потускнело: лес, снег, лица своих. Остался только пульс раны под пальцами, тяжёлый стук сердца врага, который был сейчас таким же человеческим, как у любого из Хассвика.

— Что ты делаешь? — рявкнул Харальд, подскочив ближе. — Зачем тратить силы на пса Эрлинда? Завтра он придёт с факелом к нашим дверям, если доживёт.

Тор выдохнул, отпуская пленный плечо. Тот дышал всё ещё тяжело, но кровь текла уже не так быстро, боль притупилась. Тор поднялся, чувствуя, как ноги на миг стали ватными.

— Если боги смотрят на нас, — сказал он глухо, — пусть видят не только зверей.

В его голосе не было гордости, только тяжёлое упрямство человека, который держит щит, хотя руки уже трясутся.

— Боги любят сильных, а не жалостливых, — процедил Харальд.

— Пусть тогда сами решат, кто из нас сильнее, — Тор встретил его взгляд. — Тот, кто дорезал бы его на снегу… или тот, кто может смотреть на врага и всё равно не превращаться в то, что сжигало ту усадьбу.

Торстейн, ехавший впереди, обернулся. Их взгляды пересеклись на миг. В этом коротком взгляде было и согласие, и тревога: гром под кожей у Тора менял свой звук, и никто не знал, к чему приведёт эта новая музыка.

Пленника посадили в сарай за длинным домом, там, где обычно держали сено и старые снасти. Теперь между стогами и бочками сидел человек, связанный не только за руки, но и за ноги, словно дикого зверя, которого боятся подпустить к дому. Запах сухой соломы смешивался с сыростью и кровью, верёвки впивались ему в кожу, оставляя красные полосы.

Первые дни с ним говорили грубо. Входили по двое, по трое, поднимали голос, трясли за плечи, иногда кулак срывался с рукояти меча и падал на скулу пленника. Тот сжимал зубы, сплёвывал кровь на пол и молчал, глядя снизу вверх с той же яростью, с какой смотрел у брода.

Потом тон изменился. Вместо крика — усталые, ровные голоса. Вместо кулаков — миска с похлёбкой, которая задерживалась в руках спрашивающего чуть дольше, чем нужно.

— Скажешь — будет теплее, — спокойно говорил старый Бьёрн, присев напротив. — Не скажешь — сгниёшь здесь, а твои забудут твой голос, как забывают лай старой собаки.

Пленник крепился долго. Но голод, холод и то знание, что дорога домой может так и остаться в снегу, как старый след, медленно подтачивали его стойкость. Ночами он кашлял сильнее, чем днём, зубы выбивали дробь, тело дрожало, несмотря на наброшенный сверху старый плащ.

Тор стоял у дверей сарая, когда тот наконец заговорил. Слова вырывались рывками, грубо, словно камни, которые он швырял сам себе под ноги.

— Эрлинд… не только за серебро злится, — хрипло выдохнул пленник, глядя в пол. — Он говорит, что Сигмунд и его люди поднимают слишком много шума. Жгут монастыри, режут тех, о ком южные правители уже начали считать серебро.

— Южные правители… — повторил Торстейн, нахмурившись. — Ты про тех, у кого свои конунги и свои боги?