Книга Искупление сына Одина, страница 64 – Mythic Coder

Матери и жёны убитых стояли чуть поодаль, сжимая в кулаках края своих накидок так, что ткань собиралась в грубые жгуты. Некоторые плакали открыто, в голос, рвущим грудь рыданием, другие не плакали вовсе, будто слёзы ещё не успели добраться до глаз, застряв где-то глубоко под рёбрами. Одна женщина, узнав имя сына, только чуть качнулась, но так и не сделала шаг вперёд, словно боялась, что с первым шагом рухнет целиком.

Тор стоял среди воинов, чувствуя тепло живых плеч рядом и запах смолы от факелов. Под грубым полотном, наброшенным на одно из тел, лежал Кнут. По очертаниям щита и торчащей рукояти меча Тор узнавал его, и в памяти всплывал не обмякший юнец на чужом поле, а тот, кто смеялся на тренировках, промахиваясь по деревянной мишени и кляня своё копьё, будто оно живое и упрямое. Теперь мишенью для него стала вот эта лодка, и промахнуться уже было нельзя.

По знаку Сигмунда факелы поднесли к поленьям. Сухое дерево сперва зашипело, затем с треском вспыхнуло, пламя жадно подалось вверх, облизывая борта челна. Смола в щитах закипела, шерсть плащей задымилась, полотно над лицами быстро потемнело. Запах горелого дерева смешался с жаром шерсти и сладковатым духом человеческой плоти — тяжёлый, плотный, такой, что его не перебить ни дымом очагов, ни запахом рыбы.

Пламя взметнулось выше, потянуло за собой искры, и на миг показалось, будто покойники действительно отправляются в путь по невидимой реке к залам богов. Но для тех, кто стоял на сырой земле Хассвика, всё было проще и жестче: здесь, на берегу, цена их славы всегда оплачивается одним и тем же — лодкой, костром и тем, что отныне за столом будет ещё одно пустое место, которое никакое серебро не заполнит.

После церемонии, когда пламя уже осело и люди начали расходиться, к Тору подошла женщина с глубокими морщинами возле глаз — мать Кнута. Она шла медленно, будто сама земля держала её за ноги, но шаги были ровными. Тор приготовился к крику, к проклятиям, к ударам кулаков в грудь, но ничего этого не последовало. Она просто остановилась напротив него и долго смотрела, не отводя взгляда, словно пыталась разглядеть в нём ответ, которого не могло быть.

Он выдержал этот взгляд, хотя пальцы сами сжались в кулаки. В её глазах не было ни слепой ярости, ни пустоты — только та усталая боль, которую носят в себе северные женщины, провожающие мужчин к морю снова и снова. Наконец она тихо сказала, что ей рассказали: он пытался спасти её сына, держал его, пока тот умирал на чужой земле.

В её голосе слышалось странное сочетание благодарности и горечи, как песня, где куплеты не сходятся с припевом. Каждое слово словно шло через камень в горле, но не ломалось. Она поблагодарила его — не низко, не рабски, а прямо — за то, что Кнут ушёл не один, что не лежал, забытый в траве чужого поля, глядя в тёмное небо без единого знакомого лица рядом.

Тор хотел сказать, что этого мало, что его силы оказалось ничтожно мало перед копьём, но язык словно одеревенел. Он только выдохнул, что не сумел удержать жизнь, и это — его вина так же, как того, кто нанёс удар. Женщина едва заметно качнула головой, будто отсекая лишние слова.

Уходя, она задержалась на полшага и добавила, чуть громче, чтобы услышали не только они двое: если боги дали кому-то руки, способные лечить, значит, они всё ещё не оставили людей совсем одних, как бы тяжело им ни жилось. Сказав это, она отвернулась и пошла к дому, в котором теперь будет на один голос меньше.