Книга Искупление сына Одина, страница 107 – Mythic Coder

Шаги он услышал не сразу. Ингрид подошла почти бесшумно, только снег тихо скрипнул под её сапогами. Она остановилась рядом, тоже посмотрела вверх, в эту серую крышу мира.

— Не ожидала от тебя таких слов на тинге, — сказала она, не глядя. — Раньше ты казался мне человеком, который решает всё молотом, а не языком.

Тор усмехнулся, уголок рта дёрнулся.

— Раньше у меня был молот, — ответил он. — Теперь только язык и руки. И, похоже, они больше годятся, чтобы чинить, чем ломать.

— Это не худшее, что может быть, — заметила она. — Ломать умеют все, кто держал меч хотя бы одну зиму.

Она помолчала, прислушиваясь к собственным словам, потом перевела взгляд с неба на его лицо.

— Я видела глаза Лейфа и Олафа, — тихо продолжила Ингрид. — В них такой огонь, что его никакими словами не затушить. Но сегодня он хотя бы не вырвался наружу. Ты держал его за шкирку, как бешеного пса.

Тор пожал плечами.

— Огонь всё равно останется, — сказал он. — Я только чуть отодвинул момент, когда он сожжёт чей-то дом.

— Иногда этого «чуть» хватает, чтобы кто-то успел уйти с дороги, — возразила она.

Ветер дёрнул её косу, бросил прядь на лицо, она откинула её, не сводя глаз с Тора.

— Если ты и дальше продолжишь лезть туда, где другим проще промолчать, — сказала Ингрид уже жёстче, — привыкай к тому, что стрелы полетят в тебя. Не только чужие, но и свои. Люди не любят тех, кто ставит им зеркало перед лицом.

В её голосе не было укора. Скорее странная смесь уважения и тревоги — как у воина, который видит, как другой добровольно встаёт в самую опасную брешь в строю.

— Я знаю, — глухо ответил Тор. — Но, если все будут молчать, Хассвик сам вонзит себе нож под рёбра, а потом скажет, что это сделали боги или Эрлинд.

Ингрид усмехнулась краем губ, шагнув ближе, так что их плечи почти коснулись.

— Слишком быстро ты стал для этой деревни больше, чем просто найденышем, — сказала она. — Не удивляйся, если однажды Хассвик решит, что раз уж ты полез между двух огней, то и гореть будешь дольше всех.

Она посмотрела ему прямо в глаза — и в этом взгляде было и предупреждение, и то самое признание: он уже стал одной из тех нитей, на которых держится дом под этим серым, тяжёлым небом.

Ночью Тор долго не спал. Ветер выл за стенами, пробираясь в щели, дом поскрипывал под напором снега, будто усталый зверь, на которого свалили слишком тяжёлый груз. Люди вокруг сопели, ворочались, кто-то иногда стонал во сне, а он лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту, где балки потолка сливались в один чёрный пласт.

Перед глазами снова и снова вставал холм. Лицо Лейфа, перекошенное клятвой, кулак, поднятый к небу. Сжатые челюсти Олафа, его тяжёлое «не назовёте моего сына убийцей». Взгляды их людей, полные злости, которую решение Сигмунда не задушило, а лишь придавило, как угли под золой. Эта распря не исчезла, она просто притихла, ожидая нового повода вспыхнуть.

В памяти всплыли слова Одина о том, что сила бога не в молоте, а в том, за кого он готов отдать гром. Тогда, на Радуге, под ногами были только искры Асгарда, и речь шла о великих битвах и славе. Теперь к этим словам примешивались другие лица — простые, уставшие: мужчины, рубящие дрова; женщины, тянущие воду; дети, играющие у того самого колодца, где уже пролилась кровь.