Книга Поверенная изгнанных жен. Дракон, увидимся в суде!, страница 44 – Ангелина Сантос

Ранар не отвел взгляд.

— Я понимаю.

— Нет. Но услышал.

— Да.

Он не потянулся через стол и не пытался превратить признание в близость. Мы закончили ужин, проверили дверь хранилища и разошлись по комнатам.

Через несколько минут в мою дверь постучали. Ранар стоял в коридоре с заверенной копией страницы Орвена, которую мы везли среди рабочих бумаг.

— Я вспомнил знак рядом с ОР-312, — сказал он. — Можно показать?

Мы вернулись в общую столовую. Он положил копию под лампу и указал на маленький угловой штамп, похожий на две пересеченные черты.

— Это отметка предварительного приема королевского архива. Ее ставили до регистрации полного отчета. Если Орвен получил такой знак, хотя бы одна версия поступила в архивную приемную.

— Почему запись не нашли после обвинения?

— Предварительные материалы хранятся по имени комиссии, не автора. Комиссию возглавлял Тален вместе с регистратором Мейром. Искать следует входящие материалы комиссии за тот месяц. Запрос по делу Орвена их не найдет.

— Ты знал это двенадцать лет назад?

— Знал систему, но не видел штамп на его личной странице. На черновике, который он показывал мне, угол был закрыт лентой.

— Удобно.

— Да. Поэтому не прошу принять объяснение без реестра. Завтра отправим запрос через Карр.

Я переписала точную формулировку. Эта находка не оправдывала ни его прежнее молчание, ни мой поздний просмотр тетради. Она давала правильный путь поиска.

— Ты был на похоронах? — спросила я, прежде чем успела решить, нужен ли мне ответ.

— Стоял на другой стороне улицы.

— Почему не вошел?

— Ты заранее вернула письмо с соболезнованием.

— Я вернула письмо рода Вейр. Под ним стояла подпись Аделы.

— Я составил текст.

— В нем было написано, что совет чтит многолетнюю службу отца, хотя тот же совет отказался пересмотреть обвинение.

— Это была трусливая попытка сделать официальное письмо личным.

— Оно не было личным.

— Знаю.

— Почему ты не написал отдельно?

— Решил, что не имею права снова входить в твою жизнь ради облегчения собственной вины.

Я оперлась предплечьями о стол. В его решении была доля уважения и слишком знакомая привычка выбирать за меня, что мне полезно.

— Ты мог написать и оставить мне право не отвечать.

— Мог. Я снова превратил бездействие в осторожность.

— На этот раз ты хотя бы называешь это правильно.

— Поздно.

— Для отца — да.

Он принял ответ. Я не хотела причинить ему боль ради равновесия, но и не собиралась освобождать от факта, который нельзя исправить нынешней честностью.

— Спасибо за знак, — сказала я. — Передадим запрос утром.

— Доброй ночи, Элина.

— Доброй ночи.

После его ухода я не почувствовала ни примирения, ни прежней ярости. Появилась другая ясность: Ранар не был человеком, которого полностью лишили выбора, и не был человеком, которому нравилось причинять вред. Он много лет называл осторожностью решения, защищавшие прежде всего его самого. Теперь начал менять их там, где изменение стоило должности и имени. Этого еще не хватало для прощения. Хватало, чтобы слушать дальше.

Ночью я проснулась от шума во дворе. Оказалось, к станции прибыл курьер Риста. Он привез ответ местного судьи: мастерская Локса открыта, владелец получил обычное налоговое уведомление три дня назад и не заявлял об отъезде. Судья назначил опись на следующий день в шестнадцать часов, исходя из нашего прежнего времени прибытия.