Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 75 – Анна Гранина

Алиса… Алиса дочь Даши?

Ой… ой… в голове пазлы складываться начинают в ужасающую картину. Ведь если бы у них все получилось. Или… так… а если бы Ромка на ней женился?! То…

Мне думать страшно что бы было.

Рукой чувствую как доча слабо пинается, еле-еле. Знак маме дает.

— Ты живая отсюда не выйдешь, поняла? — в голосе Маши ни капли сомнений. Только холод, от которого хочется сжаться до размеров пылинки. — И Волков тебя не спасёт. И не найдёт. Это будет лучшее окончание для всех.

Я сглатываю. Горло сухое, будто песок насыпан. Пульс гудит в ушах. Даже живот тянет как будто сильнее. Она не врёт. Верит в то, что говорит. И в этом, пожалуй, самое страшное.

— Что вы хотите? — аккуратно, будто по битому стеклу иду, спрашиваю. — Кто вам помогает?

Глупо. Глупо, Вика…

— Ах ты какая нетерпеливая сучка… — усмехается. — Ну раз уж тебе так неймётся — познакомлю. Сейчас. Подожди.

Она достаёт рацию. И я впервые понимаю — они работают организованно. Это не хаотичные психи. Это кто-то, кто точно знает, что делает.

— Зайди. Тут гостья не терпится узнать, кто на её благоверного зуб точит уже много лет, — вальяжно говорит она в рацию. Потом кидает на меня взгляд, полный отвращения. — Хочешь увидеть того, кто мечтал утопить Волкова в дерьме ещё до того, как ты на него каблук натянула?

Я не отвечаю. Только крепче сжимаю живот ладонями. Малышка снова шевельнулась. Вяло. Еле-еле.Я на Лену взгляд бросаю. Сидит, сжавшись, глаза не поднимает. А я чувствую, что за этой дверью начинается нечто… куда страшнее.

— Если ты ещё надеешься, что кто-то придёт… — Маша наклоняется ко мне, её голос становится липким, почти интимным. — То напрасно. Знаешь почему? Потому что всё, что тебе дорого, уже пошло прахом. Просто ты ещё об этом не знаешь.

Щёлкает замок, открывается дверь. Я вижу силуэт — мужской. Высокий. Массивный. С капюшоном на голове. Он не спешит заходить. Стоит на пороге. А мне становится холодно до дрожи.

— Ну вот и встреча, — бросает Маша.

Он делает шаг вперёд. Лицо по-прежнему в тени. Только голос:

— Давненько не виделись, Виктория. Как живот?

И я понимаю: началось самое страшное. Всё, что было до — это только пролог.

Вика.

Голос его — как ржавый гвоздь, что скребёт по стеклу, и он царапает что-то глубоко внутри. Я знаю этот голос. Где-то слышала. Пытаюсь вспомнить, но голова тяжёлая, как камень, а мысли — как птицы, что бьются о клетку. Я вжимаюсь в стул, металл леденит спину, пальцы сжимают живот, где Надюшка толкается — слабо, едва ощутимо. Елена сидит на матрасе, её глаза расширены, но она молчит, как я просила. Маша стоит у стены, скрестив руки, её губы кривятся в усмешке, от которой кровь стынет.

Мужчина делает ещё шаг, и свет от мигающей лампы падает на его лицо. Капюшон сползает, открывая глаза — серые, как зимний лёд, с тяжёлым, цепким взглядом. Я замираю. Эти глаза… Я видела их. В больнице. Тогда, когда всё началось. Тот врач — или не врач? — в стерильной маске, что склонился надо мной, пока я лежала, прикованная к койке. Его взгляд был таким же — холодным, как скальпель, готовый резать не тело, а душу. «Передай мужу, чтобы остановился», — сказал он тогда, и я не поняла, о чём он. И теперь эти глаза снова здесь.

— Ты… — шепчу, и голос мой дрожит. — Ты был в больнице.