Книга Измена. Он не твой, страница 72 – Яна Мосар

"Ищу работу".

Звучит просто.

На деле – как будто ищешь разрешение на право жить.

После очередного отказа от кондитерской студии мне хочется выключить ноутбук и завернуться в одеяло. Просто не быть.

Но я сижу. Щелкаю.

Открываю новую вкладку.

"Вакансии для художников".

Скроллю.

📌 "Ищем иллюстратора в детское издательство".

Ставка проектная. Дистанционно.

"Скетчи по заданию редактора. Темы: семья, дружба, природа".

Где-то внутри что-то отзывается.

Я помню, как рисовала для Кати карточки с животными, с буквами, с эмоциями. Она их обожала.

Может, это знак? И дома можно работать.

📌 "Мастер по акварельной росписи пряников. Опыт не обязателен. Главное – чувство стиля и аккуратность".

Пряники.

Смешно, но… разве это не то, что я и делаю?

Только вместо скетчей – сахарная глазурь.

📌 "Ассистент в творческую мастерскую. Гибкий график. Работа с детьми и арт-материалами. Возможно обучение".

Отправляю резюме везде.

Забираю Катю из сада чуть раньше обычного – хочется просто побыть с ней. Без мыслей, без чужих голосов в голове. Только мы вдвоем.

Она бежит к выходу в розовой куртке, с торчащей косичкой и шлемом в руках.

— Мама! Мам, я первая тебя увидела! – кричит, обнимая меня и носом утыкаясь в мой шарф.

Тепло. До слез.

Мы выходим во двор, я раскладываю самокат.

— Только не быстро, ладно? – прошу.

— Ну, мааам... я как ветер, не могу медленно!

И она действительно – как ветер. Вылетает вперед, зигзагами, кричит что-то непонятное прохожим, машет голубям и смеется в голос, пока я иду следом, придерживая сумку и пытаясь не думать ни о чем лишнем.

Но минут через двадцать она тормозит, тяжело дыша, опускается на бордюр. Щеки раскраснелись, ресницы потемнели от испарины.

— Мам… я устала. У меня ножки болят, – всхлипывает. – Возьми меня на ручки.

Губы надувает, носик морщит. Устала и уговаривать бессмысленно.

— Кать, ты же уже большая… Маминой спинке тяжело, правда. – говорю, стараясь ласково.

— Но я же твоя девочка… А девочек надо носить, если у них ножки болят! – она смотрит снизу вверх, глаза круглые, влажные, губы дрожат. – Так папа говорит.

— Папа - мужчина, он может и тебя пронести, и меня. А мы девочка, слабые.

Я опускаюсь рядом, глажу по щеке.

— Крошка, давай немного посидим, отдохнем и пойдем медленно.

Мама не должна поднимать тяжелое…

Она молчит.

— Я могу стать легкой, – тихо шепчет и заглядывает открыто в глаза. – Я буду перышком. Только возьми…

И в этот момент я сдаюсь.

Прижимаю ее к себе, поднимаю осторожно. Щечка прижимается к моей шее, руки обвивают за плечи.

— Вот видишь… совсем как перышко, – довольно говорит.

Хоть и пульсирует что-то внутри – не надо. Нельзя.

Но она тихо сопит, гладит пальчиками мою косу.

— Я люблю тебя, мамочка…

И в этот момент я понимаю: пусть хоть десять врачей скажут "нельзя", но если ребенок просит прижаться к тебе – несешь. Потому что ты – мама. А мама все выдержит.

А вечером, когда прихожу домой, чувствую, как ноет низ живота.

Я лежу на кровати, свернувшись калачиком, и держу руку на животе. Тянет. Не сильно, но с каждым часом как будто все ощутимей. Это не те легкие покалывания, что были раньше. Это что-то другое. Страх подкрадывается тихо, как вор. Я глажу себя по животу, будто могу унять боль прикосновением. Но не получается.