Книга Измена. Он не твой, страница 36 – Яна Мосар

С самого утра Марина кружила вокруг меня, как шмель вокруг сахарной ваты.

— Держу шлейф, давай по ступенькам медленно, чтобы все успели ахнуть, – шептала и ловко собирала оборки, когда подъехал наш автомобиль.

Она даже умудрилась и его украсить в такой же пастельно-голубой.

В ЗАГСе именно она вытирала мне слезы и следила за макияжем. Без нее, этот день вообще не состоялся бы. Или мы просто расписались бы.

— Носик кверху, улыбку – на максимум, – командовала она, легонько постукивая пуховкой.

Помню, как в тесной гримерке ресторана Марина стояла на коленях, разглаживая подол моего платья теплой ладонью утюжка‑отпаривателя; как спорила с фотографом по расстановке гостей: "Декор – диагональю, иначе фон флоральной арки съест молодоженов".

Она же верстала макет приглашений: перья, золотая пудра, наши инициалы на прозрачном кальке; сама бегала в типографию проверять вырубку.

— "Ты самая счастливая сегодня, ты это заслужила", – дышала мне в волосы перед выходом к гостям, и от ее мятного шепота в груди вспыхивал фейерверк.

За весь день – ни единого скользящего взгляда к Ярославу.

На кадрах первого танца она стоит сбоку, держит мой букет, улыбается так широко, будто сама вступает в брак. На общем снимке “подружек невесты" Марина затянула нас полукругом, чтобы фатин лежал симметрично.

Она была старшей сестрой, свадебным генералом и нянькой в одном лице – человеком, которому я безоговорочно доверяла и свое платье, и самое важное "да" в жизни.

Потом беременность – Марина рядом, как запасное сердце.

Она возила меня на УЗИ, таскала термос с лимонным чаем, когда Яр не мог быть рядом. На родах стояла за дверью, стискивая мой телефон, словно оберег. Первая сообщила Ярославу: "Девочка. 3 200”

Потом крестины. Теплый сентябрь. В алтарном сумраке свечи делали воздух медовым. Катюша – крошка‑персик – дремала у Марины на руках, утопая в белом кружеве. Она держала ее так бережно, будто хрупкую фарфоровую куклу, и успокаивала.

— Смотри, ангелок, купель совсем не страшная.

Когда батюшка опустил ребенка в серебряную чашу, Марина еле заметно дрогнула. На тонком запястье прыгнула вена – вот сколько в ней было волнения. После обряда она укачивала Катю и подарила серебряную ложечку: "На счастье, сладкую жизнь и первый зубик".

Все смеялись – светло, по‑семейному, ни полутонов, ни тени ревности.

На первый день рождения мы снимали маленькое кафе с мятными стенами. Марина лично везла из мастерской мягкую развивающую книжку‑куб: странички из фетра, липучки‑цветы, мини‑лабиринт с пуговицей‑солнцем и крошечная шнуровка‑змейка.

— "Чтобы росла гением… а не как мы, простые двоечники", – хохотала она, протягивая пакет.

На групповом фото Марина держала именинницу под мышками, как воздушный шар, и чмокнула в пушистый вихор на макушке. Снимок получился идеальным треугольником: я слева, Ярослав справа, Катя – сияющая точка вершины, а за ее спиной лицо Марины – доброе, круглое, полностью открытое.

Ни дрожи, ни вытянутой шеи к Ярославу. Только девичья, безусловная нежность к нам троим.

Я сколько ее помню, она всегда рядом с нами была. Мы все втроем, веселые, родные. Никаких взглядов в его сторону. Никаких намеков. Не флиртовала. Не жаловалась. Не хвасталась. Просто была рядом. Всегда.

На всех праздниках. Неужели ждала момент? Или Яр привирает? Может, я после родов поправилась, с дочкой и тортами не стала уделять ему столько времени, что он повелся на первую, кто оказался рядом?