Книга Диагноз - Влюбленность или кушетка для бунтарей, страница 41 – Яна Вербицкая

— Правда в том, — он улыбнулся, и в этой улыбке было больше правды, чем во всех годовых отчетах его компании, — что до встречи с тобой я был как механизм, который работает идеально, но не знает, зачем. Ты научила меня чувствовать, злиться, прощать и… просто быть. Если бы ты знала, как сильно я боюсь испортить это наше счастье.

— Мы не будем его портить, — я поцеловала его, чувствуя вкус его парфюма и спокойствие, которое он излучал. — Мы будем его просто беречь.

В этот момент я поняла: его менеджерское прошлое никуда не делось, оно просто трансформировалось. Он перестал пытаться управлять мной и теперь пытался «управлять» нашим счастьем, защищая его от всего мира. И хотя я всё еще боролась с его стремлением «застелить соломкой» весь наш путь, я начала понимать, что это — его способ говорить «я тебя люблю».

На следующее утро мы выехали. Дорога к озеру была долгой, но мы не включали музыку, не обсуждали дела. Мы просто смотрели на пролетающие мимо пейзажи, иногда держась за руки.

Я глянула на него: он вел машину с таким выражением лица, будто совершал самое важное путешествие в своей жизни. Впереди нас ждал маленький домик, закат у воды и клятвы, которые никто, кроме нас и природы, не услышит.

— Знаешь, — сказал он, когда мы уже съехали с шоссе на грунтовку, ведущую к озеру, — я всё же сделал одну вещь, вопреки нашему договору.

Я напряглась.

— Какую?

— Я отменил все звонки до следующего понедельника. Полностью. Даже для моего заместителя. Я «умер» для внешнего мира.

Я рассмеялась, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения.

— Поздравляю, мистер Захаров. Это лучший подарок, который ты мог сделать нам обоим

Дождь не прекращался, но в салоне машины стало удивительно тепло. Сначала мы просто сидели в полумраке, слушая, как капли барабанят по металлу, но вскоре тишина стала казаться нам не гнетущей, а почти магической.

Максим Захаров, человек, который привык принимать решения в залах совета директоров, сейчас был совершенно другим. Он достал из багажника плед, который предусмотрительно прихватил «на всякий случай» (его менеджерская дотошность все-таки пригодилась), и мы укрылись им, тесно прижавшись друг к другу.

— Знаешь, — сказал он, нарушая тишину, — это первый вечер за многие годы, когда мне совершенно не важно, сколько сейчас времени и что происходит в мире.

Я положила голову ему на плечо.

— Мне тоже. Кажется, мы наконец-то перестали бежать.

В тот момент мне стало ясно: все эти недели, пока мы строили студию, пока притирались друг к другу, мы на самом деле тренировались быть семьей. Ссоры, споры о деталях, поиск компромиссов — всё это было лишь подготовкой к этому моменту, когда мы остались вдвоем посреди стихии и поняли, что нам не нужно ничего, кроме присутствия друг друга.

— Ева, — тихо произнес он, глядя в окно, где стена дождя почти полностью скрыла горизонт. — Я хочу сказать тебе клятву сейчас. Не на террасе, не при свечах, а здесь, в этой машине. Потому что именно сейчас я понимаю, что значит быть с человеком.

Он повернулся ко мне, и в слабом свете приборной панели я увидела, что его глаза влажные, но в них светилось абсолютное спокойствие.

— Я не обещаю тебе, что наша жизнь будет легкой, — начал он, и его голос звучал низко и уверенно. — Я не могу обещать, что мы не будем попадать в «дожди» и застревать в грязи. Но я обещаю, что я всегда буду тем человеком, который не выйдет из машины, чтобы искать помощи на стороне. Я буду тем, кто останется с тобой, чтобы вместе ждать, пока утихнет буря. Я обещаю выбирать тебя каждый день, даже когда мы будем уставшими, сердитыми или когда наши планы будут рушиться.