Книга Последняя надежда Этэры, страница 84 – Алекс К. Уиллис

Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул не страх, а нечто более страшное – леденящее, бездонное прозрение. Открывшаяся бездна была хуже любого кошмара.

— Но это была не их боль. Не их ярость. Не их ненависть. Когда они стреляли в него… в Марка… в том импульсе, что я поймал, не было ничего человеческого. Ничего живого.

Он сделал паузу, подбирая единственно верное, ужасающее слово.

— Это был… алгоритм. – Слово прозвучало особенно кощунственно в этой комнате, где жизнь цеплялась за каждую пядь пространства. – Чистейший, холодный, безжалостный расчёт. Они не убивали. Они… удаляли помеху. Деактивировали неисправный элемент в системе. Как если бы ты… давила насекомое, которое мешает работе сложного механизма. В этом не было ничего личного. Ни капли злобы, ни страсти, ни даже осознания. Только… безупречная, совершенная логика уничтожения угрозы.

Его открытие повисло в воздухе, ядовитое и неоспоримое. Война с врагом, который ненавидит, которого можно понять, которого можно бояться по-человечески, была одной стороной ада. Война с этим… с этим нечто, подчиняющимся бездушному протоколу, была другим, куда более чудовищным измерением ужаса. Невозможно ненавидеть машину. Можно лишь пытаться не сломаться, осознавая, что твоя жизнь, твоя боль, твои слёзы – всего лишь статистическая погрешность в чьих-то бесстрастных вычислениях.

Они сидели, не в силах вымолвить ни слова, и эта новая, серая и безликая правда разъедала их изнутри, выжигая последние остатки чего-то светлого и наивного.

И тогда, в этой гнетущей тишине, подчиняясь не мысли, а глубинному инстинкту выживания, их плечи коснулись друг друга. Это прикосновение было лишено тепла, в нём не было ни романтики, ни страсти. Оно было тяжёлым, усталым, как у двух раненых зверей, нашедших друг в друге единственную точку опоры в рушащемся мире. Мире, который только что показал им свои настоящие, безжалостные стальные зубы.

Они прошли достаточно, чтобы измениться. Страх новичков сменился не героизмом, а привычной тяжестью происходящего. Они научились жить с горечью во рту, с постоянным напряжением и грузом принятых решений. Война оставила в каждом из них след – негромкий, но устойчивый, – с которым теперь придется жить.

Сорок восемь часов. Сорок восемь часов, которые слились в одно сплошное, мучительное полотно из боли, запаха антисептика и тяжёлого, хриплого дыхания Марка. Сорок восемь часов дежурства у его постели, когда каждый сдавленный стон отзывался эхом в его собственном измождённом теле, а в памяти, словно заевшая пластинка, прокручивались холодные, безличные слова Реи: «Война – это про расчёт, кровь и грязь».

Роман сидел на стуле, в полуметре от носилок. Его веки были тяжелыми, как свинцовые ставни, но сомкнуть их он не мог. Каждый раз, едва он начинал погружаться в забытье, его выдергивал наружу либо новый приступ боли у Марка, который он чувствовал раньше, чем тот успевал издать звук, либо воспоминание о том леденящем душу ощущении – алгоритмическом, бездушном импульсе Рифтов.

Он был пустой скорлупой. Все эмоции, все силы, вся воля были выжжены дотла. Оставалась лишь первобытная, животная тоска по чему-то знакомому. По тишине. Не по этой звенящей тишине убежища, наполненной стонами и гулом техники, а по настоящей, глубокой, мирной тишине. По покою. По нормальности, тусклой и пресной, но такой недостижимой.