Книга Жена – калека дракону (не) нужна, страница 30 – Кристина Юраш

И тогда я увидела Глорию Вандер… Аристократка, которая пленяет своим танцем. Она танцевала, а вокруг нее струилась магия. Это было так прекрасно, что ее просили станцевать на бис. Она была звездой, которая завораживала своим танцем.

Теперь я не думала о Глории, о танцах, о любви, о счастье. Я думала только о том, сколько часов осталось до обезболивающего.

Слезы стекали к вискам и впитывались в волосы, делая их жесткими и липкими. Я позволила себе плакать. Мама все равно не видела. Мелли не слышала. А больше в этом доме никого не интересовало, плачу я или нет.

Утром горничная все-таки вернулась. Умыла меня, поменяла белье, попыталась распутать волосы, но не успела. Мама отправила ее договариваться с угольщиком. Потом — к аптекарю. Не за моими лекарствами. За успокоительными каплями для себя. После — снова в булочную, потому что вчерашний пирог оказался недостаточно свежим.

День тянулся медленно, мучительно. Солнце перемещалось по стене, и я следила за ним, как за единственным живым существом в комнате. Я не ела завтрак. Почти не притронулась к обеду. Сделала два маленьких глотка воды, чтобы Мелли не смотрела на меня так испуганно.

К вечеру дверь открылась. Я приготовилась увидеть растрепанную горничную.

Но вошла мама.

На ней было домашнее платье глубокого сливового цвета. Волосы уложены, на щеках легкий румянец. Она выглядела отдохнувшей, ухоженной и почти счастливой. Этот контраст с моей грязной, пахнущей потом и болезнью комнатой был почти физически оскорбителен.

В руках она держала письмо.

Плотный кремовый конверт. Дорогая, тяжелая бумага. Темный сургуч с оттиснутой печатью.

Кровь прилила к лицу, в висках застучало. Я приподняла голову, опираясь на локти.

Может быть, это ответ магистра Вейрена? Мелли ведь искала его адрес. А вдруг сестра вернула деньги, и мама успела написать ему? Или кто-то из лекарей галереи сообщил о моем состоянии, и он согласился помочь в долг? Возможно, письмо пришло из дворцового лечебного корпуса. Возможно, король все-таки вспомнил о девушке, подвигом которой успел публично восхититься.

А может быть… Я посмотрела на маму. Может быть, я ошиблась в ней. Может быть, все это время она не сидела сложа руки. Искала лекаря. Писала. Договаривалась. Просто ничего мне не говорила, чтобы не давать напрасной надежды.

От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Мне так хотелось ошибиться. Хотелось, чтобы сейчас мама села рядом, взяла меня за руку и сказала, что помощь уже едет.

Я смотрела на письмо и боялась дышать.

— Я несу тебе радостную новость, — произнесла мама.

Мама пододвинула кресло к кровати, устроилась поудобнее, поправив складки на юбке, и медленно поддела ногтем сургуч. Конверт раскрылся с тихим, сухим звуком.

Она вынула сложенный лист. Пробежала глазами первые строки.

— Послушай только, как Эвелин начинает, — произнесла мама, разглаживая плотный кремовый лист на коленях. — «Дорогая мамочка…»

Она остановилась. Улыбнулась и повторила медленнее, словно пробовала каждое слово на вкус, наслаждаясь его сладостью:

— Дорогая мамочка.

Надежда не просто разбилась. Она истаяла, как тонкий лед на весенней луже, не оставив после себя даже сырости.

Письмо было не от лекаря. Не из дворцового лечебного корпуса. Не от магистра Вейрена.