Книга Друг отца. Плата за свободу, страница 3 – Катя Кекс

— Подождите, вызову врача.

Жду. Минута, две, пять. Сердце колотится где-то в горле.

Наконец, выходит женщина в белом халате. Лет пятидесяти, уставшая, с седыми волосами, выбившимися из-под шапочки. В руках карта.

— Вы дочь?

— Да. Ангелина.

— Пойдёмте.

Мы отходим к окну в коридоре. Она листает карту, и я ловлю себя на том, что смотрю на её руки. Пальцы длинные, ногти аккуратно подпилены, декоративного маникюра нет.

— Ольга Владимировна... — врач заглядывает в карту. — Поступила три недели назад. Ишемический инсульт на фоне острого стресса. Состояние средней тяжести.

— Она... она поправится?

Врач поднимает на меня глаза. В них нет злости, нет равнодушия. Только усталость. И какая-то обречённость, от которой мне становится холодно.

— Выживет — да, — говорит она. — С такими диагнозами не умирают обычно. Но левая сторона парализована частично. Речь нарушена. В нашем отделении мы можем только стабилизировать. Поддерживать.

— А вылечить?

— Это не лечится таблетками. — она закрывает карту. — Ей нужна реабилитация. Специальный центр. Неврологический. Там занимаются восстановлением. Разрабатывают конечности, ставят речь. У нас в городе такой есть. Но он платный.

Я молчу. Уже знаю, что будет дальше.

— В бесплатной программе очереди немаленькие, — продолжает врач. — За полгода без движения мышцы атрофируются. Тогда уже никто не поднимет. Понимаете?

— Сколько стоит?

Она называет сумму. Я слышу каждую цифру. Они врезаются в мозг как гвозди.

У меня нет таких денег. У папы нет. У нас вообще ничего нет.

— Я могу к ней?

— Пять минут. — врач смотрит на часы. — Третья палата. Она не говорит, но слышит всё.

Я иду по коридору. Третья палата. Дверь приоткрыта. Толкаю.

Четыре койки. У окна — она.

Мама.

Я её сначала не узнаю. Потому что мама — это всегда красивая, ухоженная женщина, которая пахнет духами и печеньем. А здесь...

Она похудела. Сильно. Скулы заострились, глаза провалились. Левая сторона лица... она будто оплыла. Уголок рта опущен, глаз не закрывается до конца. Левая рука лежит поверх одеяла, безжизненная, чужая.

Она смотрит на меня. Правым глазом. Живым, родным.

И в этом взгляде — всё. Боль. Страх. И вдруг — радость. Такая огромная, что у меня перехватывает дыхание.

Я подлетаю. Падаю на колени прямо у койки. Хватаю её правую руку (живую, тёплую) и прижимаюсь к ней лицом.

— Мама... мамочка...

Она мычит. Пытается что-то сказать, но звук выходит невнятный. Левая сторона рта не слушается. Из правого глаза течёт слеза, она даже вытереть её не может.

Я целую её руку. Ладонь. Пальцы. Запястье. Щёку. Лоб. Волосы, уже пропахшие больничными запахами.

— Я здесь. Я приехала. Прости, что меня не было. Прости...

Она гладит меня по голове здоровой рукой. Тяжело, неуклюже. Пальцы путаются в волосах. И этот жест... такой родной, такой мамин... Я чувствую, как внутри разрывается что-то.

Поднимаю голову. Смотрю ей в глаза.

— Я тебя вытащу. — говорю твёрдо. — Слышишь? Ты встанешь. Ты будешь ходить. Ты будешь говорить. Я всё сделаю. Я не позволю тебе оставаться такой.

Она смотрит. В её глазах вопрос. Тот же, что у меня в голове: «Как, дочка? Где деньги?»

Не отвечаю. Я сама не знаю.

— Пять минут прошло, — медсестра стоит в дверях, женщина в возрасте, с лицом, которое видело слишком много смертей, чтобы удивляться жизни. — Вам пора.