Книга Трон сломленных богов, страница 210 – Эмбер Николь

Я усмехнулся и потер лоб. «Поражение» было самым подходящим словом для описания моих ощущений.

— Боюсь, единственные эмоции, которые она испытывает в моем присутствии, – это ненависть и гнев.

— В них кроется правда, но пока ты ее не видишь.

— Независимо от того, что она сейчас чувствует, я ее не оставлю. Как бы сильно она меня ни ненавидела, – сказал я с мрачным выражением лица.

— Ненависть – не тот термин, который я бы использовал, чтобы описать ее чувства к тебе, Король-бог.

Я усмехнулся.

— Ты просто не видел, какая она со мной. Она не выносит даже моего вида.

— Не по тем причинам, которые ты предполагаешь.

— Такого еще никогда не было. Ни с кем. Почему она вызывает во мне такие чувства? Я хочу убить тебя. Я хочу причинить боль всем, кто говорит о ней плохо. Это не я. Я не такой человек. И все же ваши отношения, какими бы платоническими они ни были, кажутся мне угрозой. Я не могу даже думать о Камилле, потому что когда-то у них была крепкая связь. Я чуть не убил ее на Онуне. Знаешь, каково это? Осознавать, что я хочу превратить любого, кто ей угрожает, в атомы. Ничего себе, доброжелательный правитель!

— Я говорил тебе, что любовь – это сила, но никогда не говорил, что это хорошо.

Я взглянул на Роккаррема. Он не шевелился, даже когда его силуэт начал растворяться в воздухе.

— Предупреждение, Король-бог. Будь осторожен с проявлениями привязанности. Совет увидит в этом угрозу.

— Угрозу?

— Они не видят ее так, как ты, – лишь немногие из них поймут ее позже. У большинства она вызывает страх. Боюсь, это будет проблемой.

— Они ее не тронут. Никто не посмеет.

Это была клятва, и я был готов подписаться под каждым словом.

— Я боюсь не за нее, Ваше Величество, – сказал он и исчез из комнаты, снова оставив меня в тишине.

3 дня спустя

Я не знала, как долго пролежала в постели и сколько времени прошло. Рассветы сменялись закатами. Я то засыпала, то просыпалась и все время плакала. Меня преследовали сны о нашем детстве. Круговорот мыслей напоминал мне о том, где я была, кем я была и кого у меня больше не было. Я знала лишь то, что мой разум – моя тюрьма, а я – тюремщик с ключом. С ключом, которым не умела пользоваться, и, честно говоря, не знала, хочу ли отпирать свою камеру. Письмо, которое она мне оставила, было пропитано моими слезами, но я отказывалась выпускать его из рук. Я перечитывала его снова и снова, осыпая проклятиями старых богов.

Серебряный свет пронесся по небу – я увидела вспышку из окна своей комнаты. Мое сердце дрогнуло, и я прокляла себя за эту слабость.

Он вошел в дом, и я с головой укуталась в одеяло, спрятавшись от дневного света. Я не слышала, как он вошел в комнату, но чувствовала его присутствие. Кровать скрипнула под его весом, с его губ сорвался глубокий вздох.

— Я знаю, что ты не спишь.

Я ничего не ответила.

— Ты все это время лежала в постели?

Я проворчала в ответ что-то среднее между «пошел к черту» и «отвали».

Кровать снова скрипнула, и он сорвал одеяло с моего лица. Я покосилась на него сквозь спутанные волосы, наполовину закрывавшие мое лицо.

— Прошло три дня, Дианна.

Я повернул голову, глядя в сторону окна. Три дня? Они пронеслись, как несколько часов.

Самкиэль взял фотографию с прикроватной тумбочки. Когда я бросила ее о стойку во время нашей ссоры, на стекле появилась трещина. Она проходила прямо между Габби и мной, разделяя нас так же, как это сделала я много лет назад.