Книга Мертвые земли Эдеса, страница 150 – Софья Шиманская

— Во имя Марса, они там оборзели совсем! Я жду уже три недели.

— Я собирался сегодня к тебе. – Чтобы услышать Публия, Луцию пришлось напрячь слух. Брат, как обычно, говорил негромко. – Это частный разговор, Гай. Продолжим его в таблинуме.

Частный, значит.

Луций развернулся на пятках и чуть ли не бегом понесся обратно в свои покои.

— Раздевайся, – рявкнул он Раде, захлопнув за собой дверь.

— Ну вот, а обещал без этого.

— Шутки потом! Мне нужна твоя одежда.

Луций торопливо стянул с себя тунику. Рада, не стесняясь наготы, протянула ему свою – грубую, серую, пропахшую листвой и ягодами. Луций наскоро оделся и подлетел к зеркалу. На мгновение задумавшись, он кивнул самому себе и расчертил Печать Лиц. Это заняло у него меньше минуты. Удовлетворенный отражением, он махнул Раде, которая смотрела на него со смесью любопытства и опаски, и умчался прочь из комнаты.

После скандала с талорцем Публий отлучил младшего брата от дел государственных, и теперь Луций узнавал о происходящем только из сплетен патрицианской молодежи. Их болтовня была сомнительным источником информации. Некоторые слухи упрямо противоречили другим. Упустить шанс послушать частный разговор между командующим армии и его доверенным лицом Луций не мог. Внутри дома это было не так сложно сделать. Публий был патрицием. Все патриции имели уязвимое место.

Уязвимость похожа на трещину в посуде – может быть очевидной или вовсе незаметной, но она всегда есть. Большинство представителей Старшей Ветви имели одну на всех слабость – высокомерие. Оно будто было примесью в глине, из которой их лепили. Прививалось с пеленок, впитывалось с молоком матери.

Доходило до смешного – ну как можно каждый раз удивляться успешному восстанию рабов? Вот так открытие: если захватить людей и продать в рабство, им это не понравится. Узнать, что у Сиазона есть своя письменность только спустя десять лет после колонизации? Надо же, кто-то еще смог придумать буквы! Любой язык, кроме собственного, эдесцы считали не более чем собачьим лаем, любую культуру клеймили варварской и отсталой, со скрипом делая исключение для Котии и Лирака – и то исключительно потому, что всего век назад в Республике попросту не было собственных драматургов и философов. Любая магия кроме Искусства печатей полагалась либо ничтожной, как тиришарская звериная связь, либо хтонически мерзкой, как, собственно, талорская власть над стихиями.

А уязвимее всего патриции становились в высокомерии к собственным рабам, полагая их не более чем функцией. Мебелью без глаз, ушей и интересов. Эдес был болезненно надменен, и эта надменность притупляла его взор точно старческая катаракта. В конце концов, именно эта слепота позволила Луцию сохранить свою жизнь и статус. Он в хвост и в гриву использовал чванливость патрициев с момента, как осознал ее.

Сам он, разумеется, полагал себя лишенным этого изъяна и гордился этим. Что, если вдуматься, было весьма самонадеянно.

Публий Авитус – истинный сын Эдеса – и бровью не повел, когда в его таблинум неслышно проскользнул невзрачный рябой юноша с кувшином. Гай Корвин все же посчитал нужным поднять на раба взгляд, впрочем, только ради того, чтобы безразлично подставить чашу. Налив командующему вина, Луций встал у края стола и замер, опустив голову. Публий задумчиво смотрел перед собой, постукивая ногтем по кончику стилуса. Корвин смотрел на него с плохо скрываемым нетерпением человека, привыкшего думать быстро и вслух. Он ерошил короткий ежик темных волос на затылке – периодически забывался, пытался пропустить волосы сквозь пальцы и досадливо морщился.