Книга Игра, страница 62 – Tina Jay Rayder

— Нас трое, — сказала я.

— Уже неплохо, — ответил он.

Я рассмеялась.

Коротко. Безрадостно.

— Ты сейчас серьезно?

— Да.

— Нас трое. Один — ты, один — я, одна — ребенок, которая даже не помнит, кого потеряла. И это ты называешь “неплохо”?

Он посмотрел на меня. Прямо, пристально, уверенно.

— Пока ты жива, все не безнадежно.

Вот умеет же он. Сказать такое, после чего хочется одновременно дать ему в челюсть и заплакать.

Я стиснула зубы.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Знаю.

— Но ты все равно говоришь.

— Потому что это правда.

Я отвела взгляд к морю.

Закат был красивый.

До невозможности красивый.

Как будто миру было все равно, что у меня внутри сейчас почти пусто. Как будто он не замечал ни смерти, ни войны, ни боли. Просто светил себе по воде золотой дорожкой и все.

Вот за это я иногда и любила Игру.

И за это же ненавидела.

Потому что она всегда оставалась красивой ровно в тех местах, где по-человечески должна была бы быть чудовищной.

Я долго молчала.

Потом спросила:

— Что будем делать?

Он не ответил сразу.

Тоже смотрел на море.

На закат.

На мою чертову любимую трагическую романтику, которая даже сейчас не уходила до конца.

А потом сказал:

— Искать тех, кто согласится идти с нами.

Я медленно повернула голову.

— В смысле?

— В прямом. Соберем тех, кто не хочет жить под Дмитрием. Тех, кто не боится. Тех, кому есть за что драться.

— Мы не сможем заставить людей идти почти на верную смерть.

— И не будем, — спокойно ответил он. — Только тех, кто сам выберет.

Мне хотелось сказать, что это безумие.

Что мы не справимся.

Что нас слишком мало.

Что люди устают, ломаются, забывают, боятся, что даже я сейчас едва держусь, а он предлагает идти собирать отряд против сильнейшего психа Игры.

Но я промолчала.

Потому что, если честно, внутри уже шевельнулось что-то другое.

Не надежда даже.

Упрямство.

То самое подростковое, больное, героическое упрямство, которое вечно шепчет: ну раз нельзя, значит, именно нам и надо. Раз никто не справится — значит, придется нам. Раз мир сломан — будем чинить, даже если руки разбиты в кровь.

Дурацкое упрямство.

Светлое.

Очень мое.

Я посмотрела на него и сказала:

— Ладно.

Он чуть прищурился.

— “Ладно” — это согласие?

— Это “мы попробуем”. Не наглей.

И только после этого он улыбнулся. Нормально. Почти тепло.

А я отвернулась к морю, потому что если бы еще секунду смотрела на него в таком свете, то опять бы забыла, что у нас вообще-то война.

На следующее утро я проснулась от того, что кто-то очень нагло и совершенно безжалостно засовывал мне за шиворот что-то холодное.

Не просто холодное.

Ледяное.

Я взвыла, подскочила на своем каменно-убогом островном “ложе” и, не открывая глаз, вслепую махнула рукой в сторону предполагаемого врага.

Враг увернулся.

Очень ловко.

И довольно хмыкнул.

— Доброе утро, — сказал Джей голосом человека, которому сейчас слишком хорошо живется.

Я резко распахнула глаза.

Этот паразит стоял прямо передо мной, абсолютно бодрый, подозрительно довольный и, если судить по мокрым пальцам, только что лично обеспечивший мне внеплановое пробуждение.

— Ты... — прошипела я, сжимая зубы так, что аж скулы свело. — Ты вообще жить хочешь?

— С тобой? — хмыкнул он. — Сложный вопрос.

Я нащупала за спиной мокрую гадость, извлекла ее наружу и уставилась на собственную ладонь.