Книга Почтальон Неруды, страница 35 – Антонио Скармета

— Нас же заметят, любимый, – простонала она, устраиваясь так, чтобы член входил до конца.

Марио задвигался резко, отрывисто и, увлажняя ей слюной грудь, пробормотал:

— Жаль, что у меня нет с собой Sony – записать эту дань уважения дону Пабло.

Вслед за чем раздался крик блаженства – такой раскатистый, бурлящий, необузданный, отчаянный, хищный и роковой, что петухи подумали, что уже рассвело, и, расправив гребни, принялись кукарекать; собаки спутали его с сиреной южного ночного рейса и залаяли на луну, точно следуя тайному соглашению; товарищ Родригес, что-то страстно хрипя в стиле танго Гарделя на ухо одной студентке-коммунистке, почувствовал, будто ледяные пальцы сдавили ему горло; а донья Роса, вдова Гонсалес, вцепившись в микрофон, тщетно пыталась перекрыть исторгаемую Марио осанну, снова затянув своим оперным голосом «Свечу». Размахивая руками, точно мельница, она призвала Доминго Гусмана и Педро Аларкона с новыми силами грохнуть в барабаны с тарелками, тряхнуть маракасами, задуть в трубы с трутруками^[26] или, на худой конец, засвистеть, но маэстро Гусман одним взглядом остановил юного Педро:

— Расслабьтесь, коллега, – произнес он. – Если вдова так разнервничалась, значит, настал черед ее дочери.

И пророчество сбылось: через двенадцать секунд, когда вся толпа – кто трезвый, кто пьяный, кто невменяемый, – будто притянутая мощным магнитом, устремила свое внимание к кухне, и пока Аларкон с Гусманом притворялись, будто вытирают потные ладони о рубашки, прежде чем грянуть в музыкальные инструменты, крик услады Беатрис, от которого уши у доньи Росы вспыхнули и заполыхали, пронзил звездную ночь, взволновав уединившиеся на дюнах пары («Милок, хочу так же», – попросила дона Косме туристка) и вдохновив приходского священника, что бдел в башне, на литургический каскад: Magnificat, Stabat, Pange lingua, Dies irae, Benedictus, Kirieleisón, Angélica^[27].

К концу последней трели ночной воздух, казалось, наполнила духота; в последовавшей тишине слышалось что-то волнующе-тревожное. Тогда вдова Гонсалес бросила бесполезный микрофон на сцену и под одинокие, вначале неуверенные хлопки, донесшиеся откуда-то с дюн и каменистого пляжа, к которым вскоре присоединились восторженные аплодисменты посетителей закусочной, туристов и рыбаков, слившиеся затем в сплошной поток и оживленные патриотичным «Да здравствует Чили, ёна мать!» несравненного товарища Родригеса, отправилась на кухню, заглянуть в сверкавшие в полумраке восторженные глаза дочери и зятя.

— Эти овации вам, голубки, – бросила она им, указывая большим пальцем на дверь.

Беатрис прикрыла руками лицо, залитое слезами счастья, которые теперь превращались в румянец.

— Ох, я же говорила!

Марио надел брюки и крепко зашнуровался.

— Будет вам, мама. Бросьте стеснение – мы сегодня празднуем.

— Празднуем что? – рыкнула та.

— Нобелевскую премию Пабло Неруды. Мы победили, сеньора!

— Мы победили?

Донья Роса уже сжала руку в кулак, так и намереваясь треснуть по его болтливому языку или врезать ногой по этим налитым, безответственным яйцам. Однако во внезапном порыве вдохновения решила, что благородней будет прибегнуть к пословице:

— «Мы пашем, – сказал комар на быке», – и захлопнула за собой дверь.

Согласно медицинской карте доктора Джорджо Солимано, к августу 1973 года юный Пабло Нефтали перенес следующие заболевания: краснуха, корь, ветряная оспа, бронхит, гастроэнтерит, острый тонзиллит, фарингит, колит, растяжение связок голеностопного сустава, смещение носовой перегородки, ушибы голени, черепно-мозговая травма, ожог правой руки второй степени, полученный в попытке вызволить курицу-кастеллану из кастрюли, и инфекция мизинца левой стопы, которой он наступил на морского ежа, оказавшегося таким огромным, что, когда Марио вытащил его из ноги и гневно разрезал, то содержимого – с толикой соуса пебре, лаймом и щепоткой перца – хватило на ужин для всей семьи.