Книга Не твоя проводница. Развод в поезде, страница 6 – Саманта Джонс

Через сорок минут я стояла на перроне в чистой форме. Поезд стоял на соседнем пути.

Я поднялась в вагон. Внутри пахло металлом, дезинфекцией и предстоящей работой.

Когда поезд дернулся и плавно начал набирать ход, я прижалась лбом к прохладному стеклу. Город оставался позади. Фонари побежали быстрее, сливаясь в светящиеся полосы. Я не знала, что будет дальше. Как делить квартиру, как говорить маме, как смотреть в глаза общим друзьям. Но сейчас, когда колеса методично отстукивали мой ритм, я чувствовала, как с каждым километром с меня спадает груз.

Брак был мертв. Да, я боялась это признать. Но поезд шел вперед, и жизнь продолжалась. Где не было лжи.

Я думала, развод — это оглушительный крах, грохот рвущегося металла, предсмертные хрипы и едкий дым, после которого остается лишь бесформенная груда искореженного железа. Но оказалось, все куда прозаичнее.

Дни, последовавшие за разговором на вокзале, слились в один бесконечный, серый, беспросветный ком. Я подала заявление в загс — тот самый, где десять лет назад мы с Пашей, юные и полные надежд, ставили свои подписи. Теперь в том же кабинете витал запах пыли и казенного равнодушия. Женщина-регистратор, глядя на нас поверх очков, произнесла буднично, словно обращаясь к сотням таких же пар, решивших разойтись:

— Совместное заявление?

— Да, — отозвался Павел первым. Я же промолчала, впившись взглядом в его руки, покоившиеся на стойке. Крупные, с въевшейся в кожу темной каймой под ногтями. Руки обходчика. Руки, которые когда-то так нежно гладили меня по голове. Сейчас они были чужими.

Павел держался с поразительным спокойствием, даже, можно сказать, деловитостью. Он был в чистой рубашке, гладко выбрит, казалось, даже похудел. От него исходило облегчение, словно свалилась неподъемная ноша. Я же чувствовала, как щемит каждая клеточка тела.

Я ждала хотя бы тени сожаления, хотя бы мимолетного взгляда. Но Павел смотрел сквозь меня.

— Через месяц будет назначена дата, — сообщила регистратор, заполняя бланки. — Если, конечно, не передумаете.

— Не передумаем, — отрезал Павел и поднялся.

Мы вышли на крыльцо загса. На улице было пасмурно, моросил мелкий, противный дождь, такой, что разъедает душу.

— По квартире как? — спросил он, отведя взгляд куда-то в сторону. — Я пока там живу.

— Я сниму другую, — тихо ответила я. — Заберу свои вещи.

Мне хотелось закричать, напомнить, что это именно я вносила большую часть платежей по ипотеке. Но я промолчала. Спорить с ним сейчас было все равно что пытаться остановить несущийся поезд голыми руками — бесполезно и мучительно больно.

Через неделю я приехала за вещами. Павел был на смене, но предчувствие неизвестности все равно терзало меня. Я боялась увидеть следы чужой жизни в нашем доме. Открывая дверь своим ключом, первое, что бросилось в глаза, — прибранный коридор. Павел никогда не убирался. Значит, это сделала Света.

Я прошла в спальню. Кровать была застлана свежим бельем. На тумбочке стояла баночка крема и какая-то женская безделушка. Все говорило о том, что здесь теперь живут. Живут без меня. Живут, забыв.

Я опустилась на край стула у окна и вдруг почувствовала, что не могу дышать. Не от ревности. От острого осознания своей ненужности. Я ощущала себя старым составом, списанным с маршрута и забытым в тупике. Пока я моталась по стране, перевозила пассажиров, провожала взглядом закаты из окна купе, здесь, в этом маленьком мире, меня сменили. Без шума, без скандала. Просто нашли кого-то, кто бывает дома.