Книга Жвачка 2, страница 33 – Э. Мадес

Лиам уходит к себе, не пытаясь лезть в душу без приглашения.

Смотрю на Эмми с улыбкой: она — единственный чистый след, который мы оставили после себя. Две поломанные души когда-то столкнулись, высекли искру и создали этот крошечный мир.

Тут же обрываю эту сентиментальную нить. Грубо. С корнем.

Нет. Эмми — только моя.

Матвей в этой истории — не более чем случайный донор спермы, чьи гены по ошибке достались моей девочке. Пусть ему рожают его шлюхи, а от нас он должен держаться на расстоянии пушечного выстрела.

Я не позволю его тьме коснуться этого света.

Забираюсь под одеяло, притягиваю дочку к себе и вдыхаю запах её макушки — мой концентрированный источник кислорода…

Сон накрывает тяжёлой волной, утягивая в спасительное забытьё, где нет ни его рук, ни моего предательского «хочу».

Майское утро осторожно пробирается сквозь шторы, расчерчивая спальню мягкими полосами света. Лежу на боку разглядывая Эмс, боюсь шелохнуться, и разбудить мою мармеладку.

Она закинула руку за голову и смешно нахмурилась — точь-в-точь как человек, который даже во сне не готов уступить в споре. Раньше я этого не замечала. Или просто запрещала себе видеть, как сквозь нежную детскую кожу проступает порода Аристова. Она запечатлена в каждом жесте, в каждом движении её крошечных пальчиков.

Я всматриваюсь в этот профиль, с замиранием сердца. Мой разрез глаз, мой овал лица… Но этот упрямый излом бровей и привычка сжимать кулачки, будто готовясь к удару — всё это чистый Матвей. Гены не обманешь. Они проросли в ней вопреки моим молитвам, как дикие сорняки на идеально выполотой клумбе. Жестокое напоминание о том, что я никогда не смогу вырезать его присутствие из своей жизни.

В этом маленьком теле, пахнущем клубникой и молоком, уже чувствуется стальной стержень. Мы с Лиамом пытались вылепить из Эмми что-то мягкое и податливое, но внутри нее проступил жесткий каркас. Чужая воля, которую не согнуть.

Глядя на неё, я понимаю: она не просто моя дочь. Она — живое доказательство того, что от прошлого невозможно сбежать, даже если сменить имя и улететь на другой край света.

Сейчас, глядя на спящую дочь, я физически ощущаю эту генетическую ловушку. В каждом жесте, в плотно сжатом кулачке уже заявляет о себе личность — цельная и пугающе знакомая. Я готова защищать этот мир любой ценой, даже если воевать придётся с тенью её отца.

— Мамочка, ты спала со мной? — сонно бормочет малышка, потягиваясь на розовых простынях, и тут же хмурится. — Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

Касаюсь щеки. Влажно. Я и сама не заметила, как потекли слёзы — слишком много эмоций, которым я не в силах дать объяснение.

— С тобой спала, мармеладка. Зашла обнять и не смогла уйти — так здесь тепло. А ещё… я так сильно люблю тебя, что иногда плачу от счастья.

Я никогда не сюсюкала с ней — в одной умной книге вычитала, что с детьми нужно говорить на равных с самого рождения. Возможно, поэтому Эмс растёт такой смышлёной: она не просто слушает — она понимает.

— Я тоже тебя люблю! Вот так сильно, смотри! — хихикает дочка, обвивая мою шею руками, прижимаясь так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

Мы застреваем в этой нежности ещё на несколько минут, прежде чем нехотя выбраться из постели.

Под бодрый бит из колонки танцуем в ванную. Пока Эмми, стоя на приставной ступеньке, с важным видом орудует розовой щёткой с блёстками, я расчёсываю её упрямые локоны. Волосы ей тоже достались от него — густые, непокорные, не желающие лежать так, как надо.