Книга Жвачка 2, страница 16 – Э. Мадес

Шон не даёт мне задерживаться у бара — и слава богу. Свой красивый резной «рокс» синего Джона Уокера я успеваю урвать. А участвовать в сомнительных разговорах со светскими хищницами желания нет. В первую очередь я здесь ради Миллера. А его цель — наша ложа, где уже размещается мишень моей амбициозной пары.

Шо ведёт меня туда с решимостью слона, идущего к водопою, прикрытой лоском безупречного кроя и аурой человека, который привык брать от этой жизни всё. Мы устраиваемся так близко к октагону, что кажется, будто можно дотянуться рукой до стальной сетки и почувствовать её холод.

Стоит нам войти в зону размещения, как пространство вокруг взрывается. После стерильной, почти кладбищенской тишины холла на меня обрушивается слепящий свет прожекторов. Удар такой силы, что, кажется, можно повредить сетчатку. По ощущениям, в моём случае это тянет на полноценную электроофтальмию — иначе как объяснить, что в глазах резко темнеет, а когда проясняется, всё плывёт, как от яркой сварки, вспыхивая картинками из прошлого.

Это мерзопакостное ощущение песка под веками мешает жить. К сказочным ощущениям «Сахары» в глазах добавляется семимильный, превращающий мой мозг в манную кашу гул тысяч голосов. Здесь, внизу, этот звук ощущается не только барабанными перепонками, но и пугающей вибрацией в самой груди.

— Смотри, — шепчет Шон, склонившись к моему уху так близко, что его дыхание обжигает. — С этой точки ты увидишь каждое движение. Буквально каждый вздох бойцов.

По телу простреливает озноб. Спасибо, конечно, дорогой. Но вообще-то мне этого не хочется — я бы с большим удовольствием посмотрела мультик про Ральфа с дочкой и Ли дома, поедая мороженное.

Опускаясь в шикарное на вид кресло, начинаю шипеть по-кошачьи. Хохочу про себя, включая режим «пафосной сучки»: в этих дорогущих креслах из кожи ещё нерождённых телят вообще предусмотрен подогрев задницы? За те деньги, что они запрашивают за пропуск, могли бы сделать переключатель. Такое ощущение, что их умышленно охладили перед началом поединков. Наверное, чтобы у какого-нибудь толстосума не задымился зад от прогоревшей ставки.

Коллеги Шона уже расположились рядом, перебрасываясь цифрами и прогнозами. Мой отец — крупный бизнесмен, подобные разговоры для меня обыденны. Как правило, я честно пытаюсь вникнуть в их мутные схемы, чтобы поддержать Шо, но только не сегодня — меня и так штормит от стресса к предвкушению.

Весь мой внутренний мир сужается до размеров восьмиугольника. Мы и правда сидим так низко, что я вижу каждую нить на канвасе и мельчайшие брызги воды, разлетающиеся от полотенец бойцов прелимов.

За счёт бесконечной трескотни шальных львиц с бокалами ненавистного мне просекко получается вполне успешно игнорировать то, ради чего мы здесь собрались. Ну не могу я смотреть на этот трэш. Не могу — и всё равно поглядываю.

Сердце предательски пропускает удар, когда арбитр на своём птичьем языке объявляет «захват на канарейку».

Кажется, моё кресло кренит вместе со мной. Вспышки прожекторных лучей, продолжая жечь сетчатку, рисуют перед глазами голографическую проекцию — чёткую, жестокую, вырванную из памяти. Я снова вижу тот бой Матвея. Вижу, как Туршанов берёт его на этот самый болевой, и икры сводит судорогой уже у меня. Этот икроножный захват — адская штука, я слишком хорошо помню лицо Матвея в ту секунду.