Книга Его зовут Тед, страница 117 – Андрей Залевский

— Я не хочу, чтобы кто-то другой прошел через это, — говорил Банди со слезами на глазах, изображая из себя раскаявшегося грешника, пытающегося предупредить общество. — Порнография убивает. Она превратила меня в то, чем я стал.

Доктор Добсон, ярый противник подобной литературы, внимал каждому слову, получив идеальное подтверждение своим теориям.

Но для криминалистов, прокуроров и психологов ФБР это интервью стало лишь финальным аккордом в симфонии тотального, абсолютного социопатического обмана. Банди лгал в последний раз. Серийные убийцы такого типа формируются не из-за журналов; они формируются из-за глубоких, органических повреждений эмпатии, чудовищного нарциссизма и жажды абсолютной власти. Порнография могла быть лишь инструментом его фантазий, но никак не первопричиной.

Даже находясь в шаге от смерти, Тед Банди отказался взять на себя полную ответственность за свои деяния. Ему было невыносимо признать, что зло зародилось исключительно в нем самом. Это общество, это медиа, это журналы виноваты в том, что он брал в руки лом.

Спектакль был отыгран. Камера выключилась. И наступила ночь перед рассветом.

Карнавал возмездия

Пока Банди проводил свои последние часы в камере смертников, плача, молясь и отказываясь от своего последнего ужина (традиционного стейка с яйцами и кофе), за стенами Тюрьмы штата Флорида разворачивалось действо, которое навсегда зафиксировало глубину коллективной травмы, нанесенной им американскому обществу.

Ранним утром 24 января 1989 года на пастбище через дорогу от тюрьмы собралась толпа. Это не была молчаливая группа людей со свечами, протестующих против смертной казни. Это был настоящий, пугающий своей первобытной энергетикой карнавал возмездия.

Более двух тысяч человек — студенты из Университета Флориды, местные жители, родственники жертв и просто зеваки — разбили лагерь. Они пили пиво из багажников пикапов. Они жарили сосиски. В воздухе летали фейерверки и петарды.

Сотни самодельных плакатов вздымались над головами. Надписи на них кричали: «Гори, Банди, гори!» (Burn, Bundy, Burn), «Поджарьте Теда» (Fry Ted), «Вторник — день барбекю». Местные радиостанции в прямом эфире ставили песни с электрической тематикой. Люди продавали сувенирные значки в виде миниатюрных электрических стульев.

Для сторонних наблюдателей эта толпа могла показаться жестокой и кровожадной. Но в контексте психологии масс это было актом глубокого, коллективного исцеления. Тед Банди годами лишал этих людей чувства безопасности. Он доказал, что их дочери, сестры и подруги могут быть убиты даже в запертых комнатах студенческих общежитий. Он издевался над их полицией и превращал суд в свое личное шоу.

Толпа кричала не от радости смерти. Она кричала от невыносимой потребности вернуть себе контроль над собственным миром. Видеть, как государство уничтожает монстра, означало для них восстановление вселенской справедливости. Они хотели, чтобы этот страх, сковывавший их полтора десятилетия, наконец-то сгорел вместе с ним.

Внутри бетонных стен царила совсем иная, клиническая тишина.

В 7:06 утра Теодор Роберт Банди был введен в камеру казней. В нем не осталось ничего от того лощеного, высокомерного юриста в галстуке-бабочке. Его голова была обрита наголо для контакта с электродами. Кожа была пепельно-серой, глаза бегали в паническом ужасе, дыхание было частым и поверхностным. По словам свидетелей, его колени подкашивались, и конвоирам приходилось буквально тащить его к массивному дубовому креслу.