Книга Храмы веселья, страница 4 – Кейт Аткинсон

— Там кого-то вешают? – нетерпеливо спросил мальчик-газетчик, не обращаясь ни к кому в особенности.

Тринадцатилетний, он не вышел ростом и сейчас подпрыгивал, пытаясь получше разглядеть, что за театральное действо происходит у ворот. Едва рассвело, небо было еще совсем темное, но это не помешало пестрой толпе из очень разных людей собраться у тюрьмы Холлоуэй. Половина толпы встала рано, другая же половина, похоже, еще и не ложилась.

Многие пришли в вечерних нарядах – мужчины в смокингах или фраках, женщины мерзли в легких шелковых платьях с голой спиной под меховыми манто. Мальчик ощущал застарелые миазмы алкоголя, духов и табака. «Фраера», – подумал он. Его удивило, что они стояли бок о бок с фонарщиками, молочниками и фабричными рабочими ранней смены, не говоря уж о всяком сброде и зеваках, которых всегда привлекает возможность поглазеть, даже неведомо на что. Себя мальчик к последним не причислял. Он лишь с любопытством наблюдал со стороны причуды рода человеческого.

— Ну так что, вешают? – не отставал он, дергая за рукав ближайшего фраера – крупного краснолицего мужчину с едкой сигарой в зубах и открытой бутылкой шампанского в руке.

Должно быть, вечер тот начал в безупречном виде, но сейчас крахмальная манишка была усеяна пятнами еды, а блестящие лакированные штиблеты забрызганы рвотой. Увядшая от ночных излишеств красная гвоздика поникла в петлице.

— Отнюдь нет, – откликнулся фраер, добродушно покачиваясь. – Радостное событие. Мамашу Кокер выпускают.

Мальчик подумал, что «Мамаша Кокер» звучит как персонаж детской считалочки.

С другого бока от него стояла женщина в унылом габардиновом пальто, держа перед собой картонку, как щит. Мальчику пришлось вытянуть шею, чтобы прочесть написанное. В картонку было яростно вцарапано карандашом: «Труды праведного – к жизни, успех нечестивого – ко греху. Притчи 10: 16». Мальчик беззвучно шевелил губами, но даже не пытался осмыслить эти слова. Десять лет подряд его насильно таскали в воскресную школу, но он умудрился пропустить мимо ушей почти все, что касалось грехов.

— За ваше превосходнейшее здоровье, мадам, – бодро провозгласил фраер, отсалютовал бутылкой женщине в унылом пальто и приложился к горлышку; она мрачно зыркнула на него и буркнула что-то про Содом и Гоморру.

Мальчик протиснулся в первые ряды, откуда было хорошо видно внушительные ворота – деревянные с железными заклепками, больше подходящие средневековой крепости, чем женской тюрьме. Будь мальчиков трое, встань они друг другу на плечи, как китайские акробаты (он видел таких в «Ипподроме»), тот, что сверху, может, и дотянулся бы до верхней арки ворот. Тюрьма Холлоуэй будоражила воображение мальчика. Он представлял себе, как за толстыми каменными стенами томятся прелестные беспомощные девушки в ожидании спасителя – в первую очередь его самого.

Стремясь запечатлеть волнующее событие, рядом суетился фотограф из «Эмпайр ньюс» – его выдавала карточка, лихо заткнутая за ленту шляпы. Мальчик ощутил родство душ – как-никак они оба сотрудники индустрии новостей. Фотограф снимал групповой портрет нескольких «светских прелестниц». О таких мальчик был наслышан, поскольку не ленился полистать «Татлер» и «Байстэндер», разнося их по почтовым ящикам.