Книга Храмы веселья, страница 13 – Кейт Аткинсон

Ягер был для Нелли всего лишь ступенькой в будущее, возможностью набраться опыта. Она обдумывала план пограндиознее. После перемирия она продала Ягеру свою долю в танцзале за пятьсот фунтов. Потом там несколько раз случались облавы, Ягера признали виновным в «продаже опьяняющих напитков» и в том, что превратил зал в «пристанище для женщин дурной репутации». Каждый раз ему впаивали штраф в триста двадцать пять фунтов. После четвертой облавы кряду Ягер признал поражение и ушел из клубного бизнеса.

* * *

На прибыль от «Танцевального зала Ягера» Нелли в приступе ностальгии по парижской юности открыла кабаре-клуб («Кабаре-интим», как она его называла) под названием «Moulin Vert»^[6] («Мулинвёрт» для не знающих французского).

Арендовав грязный подвал на Брюэр-стрит, Нелли сделала из него дворец – позолоченная отделка, пружинящий танцпол, столики в стиле монпарнасских кафе вдоль стен зала. У нее сложилось определенное видение – «мизансцена», как выразилась она, обращаясь к ветерану «Полка художников»^[7], которого наняла расписывать помещение. Он создал стенные росписи в духе Ренуара.

— Можно подумать, что ты на парижской улочке, – сказала Нелли и в несвойственном ей порыве щедрости отвалила художнику лишних пять фунтов.

На историческую сцену ворвались ревущие двадцатые, и «Moulin Vert» открылся с помпой. Между кабаре-номерами (их исполняли бывшие артисты вест-эндских театров) посетители танцевали, а после полуночи подтягивался почти весь кордебалет театра «Гэйети»^[8]. Нелли наняла цыганский оркестр – не французский, конечно, но достаточно иностранный для публики «Мулинвёрта». Рекой лились и спиртное, и деньги. Облавы случались редко: сержант Мэддокс продолжал работать на Нелли.

Через несколько месяцев после открытия Нелли услышала, что художник, расписавший ее стены, застрелился. Многие солдаты не находили себе места в мирной жизни. Нелли с Эдит выпили за упокой его души после закрытия клуба.

Пару лет спустя Нелли получила предложение, от которого не смогла отказаться, и продала клуб. В ознаменование события она купила каждой из девушек по нитке нового жемчуга от Сиро со стразиками на застежках.

На деньги от продажи «Moulin Vert» Нелли приобрела помещение для нового клуба. Подыскивая название, она думала о куче сверкающих драгоценностей, вынесенных с Грейт-Перси-стрит. «Бриллиант»? «Сапфир»? «Рубин»? А потом припомнила ожерелье, которое помогло ей начать первое дело в Лондоне. И это имя точнехонько подошло, как в сказке про трех медведей. «Аметист».

Позже в империю Нелли вошли еще четыре ночных клуба – «Фея», «Лисья нора», «Сфинкс» и «Хрустальная чаша». Но главной драгоценностью в ее короне всегда оставался «Аметист».

До попадания в Холлоуэй Нелли почти каждую ночь восседала в маленькой утепленной кассирской будке у входа в клуб. Оттуда она правила своим королевством – сводила счета в конце вечера, выдавала сдачу официантам, собирала входную плату. Фунт за вход. Только для членов клуба. Членом клуба можно было стать, уплатив один фунт. Клуб получал тысячу фунтов в неделю. Лучше золотой жилы.

Никто не входил бесплатно, даже принц Уэльский. На прошлой неделе в клубе побывал Рудольф Валентино^[9], неделей ранее – юный принц Георг. При нем, конечно, не было денег – у таких людей никогда нет с собой наличных, и его спутникам пришлось рыться по карманам, набирая мелочь на взнос. У Нелли был дар: люди чувствовали, будто она делает им одолжение, впуская в «Аметист». И это было лишь началом обирания посетителя. Клиент не мог даже уйти, не отдав шиллинг гардеробщице, если хотел получить обратно свое пальто в конце вечера. Плюс чаевые, разумеется. «Аметист» жил на чаевых. Танцовщицам-хостессам платили три фунта в неделю, но в удачную субботу – во время дерби или регаты – хостессы уносили домой до восьмидесяти фунтов. Здесь никто не просил прибавки жалованья. Ни у кого не хватило бы наглости.