Книга Лихие приключения вдовы со стажем, страница 7 – Елена Аркадьева

Коллекция действительно стала нашей. Я уже не просто обмахивала фарфор от пыли, а знала про каждый сервиз: мейсенский с птицами, парижский с гирляндами, скромный гжельский кувшин, который муж особенно ценил за чистоту формы.

Иногда по вечерам, когда он дремал в кресле, я проходила по комнатам, касаясь пальцами рам и корешков книг, чувствуя странное родство с этими вещами. Мы все были здесь, в этом доме, вне времени, хранители и хранимое.

Посторонние, редкие гости — коллеги-искусствоведы, букинисты — называли меня теперь не иначе как Екатерина Владимировна, и в этом звучала не только формальность, но и признание моего места рядом с ним.

Он старел на моих глазах, и моя роль постепенно менялась. Из соратницы я стала опекуном, из ученицы — хранительницей не только коллекций, но и его самого. Его рассказы иногда путались, и я тихо поправляла даты или имена, а он смотрел на меня с благодарной улыбкой.

— Вы моя память, Катенька, — говорил муж, и это было для меня высшей наградой.

Он ушёл тихо, осенним утром, так же незаметно, как засыпал в своем кресле с книгой. Не было ни драмы, ни надрыва, только тишина, которую я впервые ощутила как физическую пустоту. Дом замер, и в его скрипах я больше не слышала привычных ответов. Не в силах переносить одиночество, я вернулась в городскую квартиру, которую Вилен Кузьмич не очень жаловал.

Так в 22 года я стала вдовой известного коллекционера, всё имущество которого, и движимое и недвижимое, перешло ко мне…

* * *

Вдруг мое внимание привлек непонятный шорох, доносившийся из дальней комнаты.

Стараясь как можно тише дышать, я замерла в дверном проёме, прижимаясь к косяку, и наблюдала, как толстые пальцы управляющего ловко отодвинули одну половицу, открывая некую секретную нишу. Оттуда он извлёк небольшой, туго перетянутый шпагатом сверток. Его лицо сейчас выражало явную жадную сосредоточенность. Он даже облизнул губы, торопливо суя свою находку в глубокий карман сюртука.

Всё встало на свои места. Недавнее мое решение об увольнении всей прислуги из-за недопустимого содержания особняка было, видимо, воспринято как сигнал к началу грабежа. И я предполагаю, что управляющий в этом деле далеко не исключение…

Я бесшумно отступила в темноту коридора, чувствуя, как холодная ясность затмевает первоначальную нерешительность. Остановить это в одиночку я была не в силах. Нужна власть или полиция…

Но мысль о том, чтобы разыскивать в незнакомом городе полицейский участок и там, запинаясь, объяснять всё какому-нибудь равнодушному приставу, вызывала лишь отчаяние.

И тогда, словно в ответ на мои мольбы, из самой глубины памяти, не моей, а той, что осталась в этом теле, всплыло четкое и яркое воспоминание — полковник Ричард Брен. Его седые, похожие на щетку усы, смеющиеся глаза и голос, говоривший отцу моей подопечной: «Любая беда, господин Милтон, — вы сразу ко мне». Он служил в жандармском управлении и пользовался репутацией человека неподкупного и решительного.

Эта мысль стала спасением. Я почти вбежала в рабочий кабинет покойного мужа «прозрачной леди», где недавно была с аналогичным обходом, и села писать записку, которую решила передать с мальчишкой посыльным. Ирвин — вновь дала мне подсказку чужая память.

«Многоуважаемый господин Брен!