Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 74 – Камелия Найт

— Один труп в моей тюрьме — недосмотр. Я готов был поверить в недосмотр. Но девица считает вслух, и счёт мне не нравится. — Он опускает руку на подлокотник. — Пусть считает дальше. Я послушаю.

Скейн у дальней стены не двигается. Лицо у него всё то же, гладкое, спокойное. Но я стою достаточно близко и слежу достаточно пристально, чтобы увидеть: пальцы его на набалдашнике трости побелели.

Первый труп заговорил. Король услышал.

Осталось заставить говорить остальных — и не дать Скейну заткнуть их, как он затыкал живых.

Скейн просит слова, и король ему не отказывает.

Он встаёт неспешно, опираясь на трость, и я вижу, как по залу проходит то самое, что проходило в купеческом суде: этого человека здесь боятся, даже сидя выше него. Он кланяется королю ровно на положенную глубину, ни вершком ниже.

— Ваше величество. Я выслушал девицу с восхищением. — Голос ровный, приятный, будто он и вправду восхищён. — Она умна, не по сословию умна. Но ум её — ум сочинителя. Она взяла четыре разные смерти, случившиеся в разные годы, и связала их ниткой, которую спряла сама. Отца её сгубила хворь. Управляющего покарали за воровство свои же, на землях Вардиса, куда мне и дороги нет. Вдова… прискорбно, но в тюрьмах его величества, при всём почтении, травятся и без моего участия. А старик умер от старости в седле. Где здесь я, ваше величество? Нигде. Только в её словах.

Складно. Он разбирает мой ряд по косточке, и косточки поодиночке ломаются легко, я знала, что легко.

— Она назвала имя моего знака, — продолжает Скейн, — на клочке письма без подписи, добытом неведомо где. Она назвала контору Кальбеков, где у половины королевства долги. Она назвала лекаря Фенна, которого, замечу, здесь нет и никто в глаза не видел. Ваше величество, у обвинения нет ни одного живого свидетеля. Ни единого. Все, на кого она ссылается, мертвы и говорить не могут. Мертвецы, ваше величество, на редкость удобные свидетели: они подтверждают всё, что вложат им в уста.

Король молчит. Смотрит на меня: что отвечу.

— Лорд Скейн прав, — говорю я, и по залу проходит удивлённый шумок. — Живых свидетелей у меня нет. Все мертвы. И вот это, ваше величество, и есть моё обвинение.

Я поворачиваюсь к королю.

— Лорд Скейн говорит: мертвецы удобны, они подтверждают всё. Так спросите себя, ваше величество: кому удобно, что они мертвы? Не мне. Мне живой Юст на этой скамье стоил бы больше, чем сто моих слов. Мне живая Северина под присягой обрушила бы дом Скейна за один день. Живые свидетели — это моя победа. Мёртвые — моё поражение. Я потеряла всех до единого. А теперь, ваше величество, скажите: кто выигрывает оттого, что мои свидетели мертвы? Кто в этом зале стал сильнее с каждым закрытым ртом? Не я. Я с каждым слабею. А кто-то — крепнет.

Тишина.

— Я не могу показать вам живого свидетеля, ваше величество, — говорю я. — Их у меня отняли. Но я могу показать, чем их отняли. Мессир Атрел.

Атрел выходит от стены. Кладёт перед королём бумагу королевского лекаря.

— Яд, которым отравлена узница Северина в запертой камере, — говорит он сухо, по-казённому, — из тех, что хранятся в казённой аптеке под замком и выдаются по особой записи. Я поднял записи, ваше величество. За последний год этого зелья взято сверх счёта трижды. И всякий раз выписку заверял один и тот же чиновник аптеки. Человек, который, как выяснилось этой ночью, три года назад вышел из долговой ямы стараниями конторы Кальбеков.