Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 65 – Камелия Найт

Скейн считает долго.

Я вижу это по его лицу, гладкому и спокойному, за которым идёт та же работа, что всегда идёт у меня. Он взвешивает: старика и книги против короны и мятежа, синицу в руке против журавля на плахе. В этом счёте он не привык проигрывать, но дураком никогда не был, а только дурак сейчас и мог бы приказать зарезать нас при королевских приставах.

— Забавно, — говорит он наконец, и голос ровный, будто ничего не сдвинулось. — Я оплатил вашу смерть, а вы явились ко мне домой читать мне мораль о выгоде. Ваш отец гордился бы. — Он поднимается. — Хорошо. По вашей бумаге. Забирайте старика, забирайте книги. Я не стану марать имя мятежом за неделю до суда, вы верно рассчитали, это слишком дорого. Но не думайте, госпожа Хартвуд, что вы выиграли. Вы лишь перенесли свой проигрыш на семь дней вперёд, в зал, где я сильнее.

Он кивает управителю, и Юста приводят. Старик держится, хоть и бледен, хоть и трясутся руки сильнее прежнего; увидев меня, он вскидывается, хочет что-то сказать, но я коротко качаю головой — молчи. Рядом кладут на стол его книги, те самые, потёртые, с рыжими корешками. Целые. Приставы описывают их по форме, лист за листом, а Скейн смотрит на это с лёгкой усмешкой человека, что отдаёт мелочь, лишь бы сохранить главное.

Он думает, что отдаёт мелочь. В этом его ошибка.

— Благодарю, лорд Скейн, — говорю я, когда опись закончена. — И раз уж мы действуем по бумаге, а бумага велит изъять улики по делу, — я разворачиваю предписание на той строке, что вписала не зря, — я обязана осмотреть и прочие книги вашего дома. На предмет тех самых откупов, что значатся в деле. Приставы подтвердят: предписание короны даёт мне это право на землях ответчика.

Тишина в зале делается другой.

— Что, — очень тихо говорит Скейн.

— Ваши счётные книги, лорд Скейн. Приходные, расходные, откупные. — Я не повышаю голоса, говорю так же ровно, как он сам говорил мне про вино. — Дело о трёх смертях тянет за собой дело о деньгах: чем платили Северине, чем платили доносчику, откуда шли деньги через контору Кальбеков. Корона велит проследить эти деньги до истока, а исток здесь, в ваших книгах. Я приехала не только за стариком, лорд Скейн. Я приехала прочесть ваш дом.

Скейн смотрит на меня, и я впервые вижу в его светлых глазах не вежливое любопытство, а ярость — холодную, безмолвную, ту самую, что я знаю по себе и по Дамиану. Он понял. Понял, что старика и книги я вырвала у него не как добычу, а как ключ, и что дверь, которую он сам открыл, заманивая меня в дом, я теперь не дам ему закрыть.

— Вон отсюда, — говорит он. Голос не дрогнул, но костяшки на трости побелели. — Старика и книги я отдал, больше вы в моём доме не получите ничего, бумага там или не бумага. Пробуйте — и я, так и быть, заплачу за мятеж. Возможно, оно того стоит.

И вот тут вступает Дамиан.

Он молчал всё это время, стоял у меня за плечом тенью, и Скейн, увлечённый торгом со мной, почти забыл о нём. Напрасно забыл. Дамиан делает шаг вперёд, и в зале разом холодает, свечи припадают к фитилям, а по краю кубков затягивается тонкая ледяная корка.

— Заплатишь за мятеж, — повторяет Дамиан негромко. — Что ж. Тогда и я перестану платить за мир. Двадцать лет ты валил мой дом пером, зная, что я не отвечу когтем, потому что за коготь король снимет с меня голову. Ты прятался за это, как за щит. — Он делает ещё шаг. — А теперь послушай, Валард. Тронешь королевских приставов — король снимет голову и с тебя. И тогда между нами не останется разницы: двое мятежных драконов, и всё старое, откупа, грамоты, суды, разом станет неважным. Останется только одно — кто из нас двоих встанет с земли, когда всё догорит. Хочешь проверить, кто? Я хочу. Двадцать лет хочу.