Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 59 – Камелия Найт

На пятую ночь я не сплю. Сижу у окна, как привыкла, и караулю — не рассвет, метку. Она молчит. Двор внизу полон людей Атрела и людей Дамиана, и это хорошо, но людей у Скейна больше, и это плохо.

Дамиан входит без стука. Он тоже не спит: за стеной я всю ночь слышу его шаги.

— Не там караулишь, — говорит он, садясь напротив. — Второй раз он через окно не пойдёт. Он умён. Он поменяет способ.

— Знаю. — Я отворачиваюсь от окна. — Оттого и не сплю. Думаю, каким.

— И?

— И выходит нехорошо, ваша милость. — Я растираю ладонями лицо. — Ножом меня в этом городе больше не взять, вы это доказали. Ядом? Я не ем и не пью того, чего не пробовал ваш человек. Огнём? Двор полон стражи. Он всё это уже пробовал, все тихие пути закрыты. Значит, следующий будет громкий. Тот, где не важно, сколько вокруг стражи. Тот, где меня просто увозят.

Дамиан долго молчит.

— Он не знает про метку наверняка, — говорит он наконец. — Только догадка человека с крыши.

— На такой догадке строят целые дома, ваша милость. Я всю жизнь на них строю. — Я смотрю на него. — Поставьте себя на его место. Вы годами валили дом Вардис по грамотам и почти свалили. И вдруг у дракона появляется купеческая дочь, которая читает ваши книги, ловит вашего крота, вытаскивает вас на королевский суд. Дракон возит её с собой, закрывает собой, ломает ради неё стены. А потом она вскрикивает за миг до удара, и он является без зова. Что вы подумаете?

— Что она ему дороже свидетельницы, — тихо говорит Дамиан.

— И что убить её — глупо. — Я киваю. — Потому что мёртвая свидетельница — это сорванный суд, не более. А живая истинная в руках врага — это дракон на цепи. Через меня он получит не тишину в суде. Он получит вас.

Дамиан встаёт и отходит к окну — туда, где только что сидела я. Стоит спиной, и по развороту плеч я вижу, чего ему стоит то, что он сейчас скажет.

— Тогда я увезу тебя. — Голос ровный, слишком ровный. — Сегодня. Тайно. Спрячу там, где ни Скейн, ни корона тебя не найдут, и сам буду стеречь. Пусть суд сорвётся. Пусть дом Скейна устоит ещё год. Живая ты дороже любого суда.

Вот оно. Впервые он говорит это вслух — то, что метка нашёптывает ему с первой ночи. Спрятать. Уберечь. Запереть в тепле и стеречь.

Я встаю и подхожу к нему сзади.

— Нет, ваша милость.

— Талия…

— Нет. — Я обхожу его, встаю между ним и окном, чтобы он смотрел на меня, а не в темноту. — Помните, о чём мы условились у костра? Ни владения, ни клетки. Вы хотите спрятать меня, как ваш отец прятал вашу мать. Из любви, из страха — неважно. Кончится тем же. Через год в тёплом тайнике будет сидеть тихая женщина, которая когда-то умела считать. Я лучше сяду в скамью свидетеля и рискну шеей, чем доживу свой век спасённой.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в золоте его глаз мешаются ярость и что-то, чему я всё ещё боюсь давать имя.

— Ты понимаешь, что просишь меня отпустить тебя под нож. Зная, что метка не даст мне усидеть на месте. Что каждый раз, как тебе грозит смерть, она будет драть меня по живому.

— Понимаю. — Я не отвожу взгляда, хоть это и трудно. — И прошу не отпускать. Прошу стоять рядом. Разница огромная, ваша милость. Отпустить под нож и запереть от ножа — это два конца одной верёвки. А я прошу третье. Идти со мной к скамье свидетеля и держать. Не вместо меня. Рядом.