Книга Ловелас. Том 6, страница 45 – Илья Взоров

К концу дня, когда биржа закрылась десятипроцентным падением, оставив Херста истекать кровью, в штабе зазвонил телефон. Приглашение. Нас ждали в небоскрёбе Херста. На переговоры.

Началось.

* * *

Пошли втроём: я, Хьюз и Мардж. Говард к вечеру немного очухался от своего кодеинового тумана, отослал куда-то подальше Ноа, подобрался, нацепил маску — на людях он ещё умел собираться. Мардж, застёгнутая на все пуговицы, с папкой реестра под мышкой, — мой финансовый снайпер. И я.

Небоскрёб Херста встретил нас гулким мрамором вестибюля, бронзой, тяжёлыми люстрами — той старой, имперской роскошью, какую строили магнаты золотого века, когда денег было немерено, а вкус был к монументальности. Нас молча провели к лифту и подняли на самый верх — в пентхаус-офис, венчавший здание. И пока лифт полз вверх, а потом пока мы шли по устланному коврами коридору мимо портретов покойного старика Херста, его родственников в тяжёлых золочёных рамах, я смотрел по сторонам и чувствовал, как во мне поднимается что-то горячее и хмельное.

Кабинет наверху был великолепен. Огромные окна во всю стену, а за ними — весь Манхэттен, раскинувшийся внизу в вечерней синеве, залитый миллионом огней, с торчащими шпилями небоскрёбов, с лентой реки, с бесконечной сеткой улиц, уходящей за горизонт. Захватывающий вид. Вид властелина.

И я шёл по этому кабинету и думал одну простую, пьянящую мысль: скоро вся эта потрясающая красота — и этот кабинет, и этот вид, и этот небоскрёб, и вся империя под ним — будет моей. Останется только дожать.

За длинным столом нас ждали. Знакомый мне Херст-младший — все также холёный, породистый, но с той рыхлостью в лице, что выдаёт слабость. Один раз я его осадил, сломаю и второй. Рядом — Кросетти, генеральный: сухой, жилистый, с цепким тяжёлым взглядом, тот самый работяга, что выгрыз себе путь наверх и теперь готовился драться за своё детище насмерть. Этого сломать вряд ли получится. И чернявый Липман с папками, глаза бегают, этот уже сдался.

И началась бойня.

Херст-младший сорвался почти сразу. Он не выдержал и пяти минут для приличий и расшаркиваний — вскочил, побагровел, сорвался на крик. Негодовал, что это разбой, пиратство, что мы бандиты в костюмах, что его отец в гробу переворачивается, что он не отдаст семейное дело каким-то выскочкам-порнографам и авиационным параноикам. Брызгал слюной, тыкал пальцем. Я смотрел на него спокойно, почти с сочувствием. Истерика — это не сила. Это капитуляция, которая ещё не признала себя капитуляцией.

Кросетти был другим. Он не кричал. Он давил — холодно, профессионально, по существу. Мы найдём деньги, чеканил он, глядя мне в глаза. К понедельнику найдём. Вы блефуете, вы не потянете банкротство такого масштаба, это годы тяжб. А главное — вы скупали наши облигации по дисконту, за шестьдесят центов с доллара. Если мы упрёмся и выкрутимся, если реструктурируем долг, вы застрянете с этими бумагами и потеряете миллионы на разнице. Вы рискуете больше нашего, мистер Миллер.

— Не найдёте, — отбрил я коротко. — Все двери, в которые вы сегодня стучались, я закрыл ещё вчера. И в Вашингтоне вам, я слышал, уже объяснили, что помощи не будет. Так что денег вы не найдёте, мистер Кросетти. Ни к понедельнику, ни после.

Он открыл было рот, но я поднял руку.