Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 60 – Мелина Боярова, Амари Санд

— Шереметев, ты струсил? — с вызовом бросил Оболенский, непроизвольно положив руку на эфес сабли. — Вспомни клятвы! Мы обещали волю народу!

— Волю? — Дмитрий вскинулся. — Ты хочешь дать людям волю, усеяв их телами Сенатскую площадь? Я видел, как заживо горят люди, Евгений. Видел, как они кричат от боли в моем госпитале. У нас нет пушек, нет единства. Мы даже с диктатором определиться не можем!

— Диктатор — Трубецкой! — огрызнулся Рылеев. — Мы уже все решили: кавалергарды должны поддержать московцев. Ты с нами или против нас?

Слово «предатель» повисло в воздухе. Я замерла в тени кабинета, наблюдая, как Дмитрий стиснул кулаки до побелевших костяшек.

— Если верность отечеству и здравому смыслу вы называете предательством, то пусть будет так, — процедил Шереметев. — Я не поведу полк на убой и сделаю все, чтобы мои люди остались в казармах.

— Ты выдашь нас? — дрогнувшим голосом спросил Трубецкой.

— Я не доносчик, — Дмитрий окатил князя ледяным презрением. — Идите, господа, готовьте свой манифест. Но помните: кровь каждого солдата, который погибнет на площади, будет на вашей совести. А я… Я буду лечить тех, кого вы подставите под пули.

Гости молча поднялись и покинули дом. Когда за ними захлопнулась дверь, Дмитрий рухнул в кресло и посмотрел на меня. В его взгляде сквозила бесконечная усталость.

— Они меня не услышали, — обреченно произнес граф.

— Они и не могли услышать, — я подошла ближе. — У них в головах звучат оды, а в глазах горит фанатичная вера в высшую справедливость. А мы живем в реальности, которая скоро проявит истинное лицо.

— Скоро все начнется, — Дмитрий накрыл мою руку своей ладонью. — И это будет самая длинная зима в нашей жизни.

Я тяжело вздохнула и ничего не ответила. Что я могла сказать? Что в моем времени этот день назовут великим подвигом, позабыв о крови и грязи? Или о том, что сама боюсь грядущих событий до дрожи в коленях?

Утро четырнадцатого декабря выдалось холодным. Пронизывающий ветер дул в окна, высасывая остатки тепла через щели и стены. Перед уходом Дмитрий вызвал меня в библиотеку.

Сегодня он рано поднялся и уже успел облачиться в парадный мундир кавалергардского полка. Граф замер у окна, пристально глядя в туманную даль.

— Таня, — глухим голосом обратился он, расслышав мои шаги. — Не знаю, переживу ли я этот день, — Шереметев резко развернулся и протянул мне папку, перевязанную шелковой лентой. — Здесь твоя вольная. Я освободил всех крепостных.

Я замерла, не решаясь прикоснуться к бумагам. Буквы расплывались перед глазами, и я не знала, радоваться мне или плакать. Архип, Фекла, Прасковья… — все домашние слуги получили свободу. Одним росчерком пера Дмитрий изменил сотни судеб.

— Они же не поймут, — выдохнула я, с трепетом принимая папку. — Люди испугаются. Подумают, что их выгоняют на улицу. Куда им идти?

— Теперь все они — вольные люди. Я назначил им жалованье. Кто захочет остаться — станет наемным работником. Ну а тех, кто захочет уйти… — граф горько усмехнулся. — Удерживать не буду. Не хочу, чтобы в случае моей гибели, их продали с молотка, как скот.

Он приблизился, глядя на меня так, будто прощался. У меня сердце дрогнуло, едва представила, что вижу его в последний раз.

— Постой! — вцепилась в его рукав. — Не уходи так. Пожалуйста…