Книга Искра. Чужая земля, страница 13 – Ирина Савицкая

— Не узнает. — Кречет дернул плечом, отсекая возражения. — Скажем, Господь прибрал. Такое часто бывает. Детская смертность, слабые легкие… — он усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любого крика. — Сама придумаешь. Ты у нас баба ушлая, врать умеешь.

Он шагнул к кровати, остановился, глядя на жену сверху вниз. Алиса впилась взглядом в его лицо, пытаясь найти хоть что-то человеческое. И не находила. В глазах Кречета не было ни ненависти, ни любви, ни даже обычной мужской злости на бабу, которая не угодила. Было только раздражение. Она провинилась. Не оправдала надежд. Создала проблему, которую теперь приходится решать.

— Дура, — сказал он негромко, почти ласково. — Думала, я поверю, что это мой выродок? Соседский щенок, от Рутгерова объездчика. Все знали. Все молчали. А ты родила. И теперь — расхлебывай.

Он сплюнул на пол у кровати. Темный сгусток слюны тяжело шлепнулся на светлые доски.

Потом развернулся и вышел, даже не взглянув на ребенка. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и в комнате стало тихо — только потрескивал огонь в камине да где-то за стеной скулила собака, тонко, жалобно, будто чувствовала беду.

Алиса рванулась за ним.

Она хотела закричать, броситься, вцепиться в эту рыжую бороду, царапать эти маленькие злые глаза — но тело не слушалось. Ее не было. Она была духом, призраком, прикованным к месту невидимыми цепями. Она могла только смотреть.

Старуха склонилась над свертком.

Корявыми пальцами, дрожащими от старости или от спешки, она развернула окровавленную тряпицу.

Алиса увидела.

Крошечное личико. Такое маленькое, что уместилось бы на ладони. Синее, сморщенное, с припухшими веками и крошечным носиком. Глазки закрыты, ротик приоткрыт, но из него не вырывается ни звука. Ребенок не плакал. Он вообще не двигался. Он был тихим, как восковая кукла, как те младенцы в музеях, заспиртованные в банках.

Он уже был мертв.

— Легкая смерть, — пробормотала старуха, и в голосе ее не было ни боли, ни раскаяния. Только констатация факта, привычная, будничная. — Утопили в тазу, пока никто не видел. И не мучился даже. Спи, маленький.

Она замотала тельце обратно, заботливо, почти нежно, сунула под фартук, к своему тощему телу, и заковыляла к двери. Тряпица, которой был укрыт ребенок, волочилась по полу, оставляя на досках темный влажный след.

Алиса рванулась следом. Она должна была остановить ее, должна была закричать, разбудить мертвых, поднять на ноги весь дом — но мир поплыл, комнату затянуло серым дымом, и сквозь этот дым пробился другой голос.

Женский.

Тихий. Хриплый. Полный такой боли, что хотелось выть.

— За что?..

Алиса обернулась.

Женщина на кровати открыла глаза. Глаза настоящей Искры — темные, огромные, полные слез, которые не могли пролиться, потому что сил не осталось даже на это. Она смотрела прямо на Алису — видела ее, сквозь дым, сквозь время, сквозь грань жизни и смерти.

— За что вы его? — прошептала женщина, и голос ее был тише вздоха. — Он же ни в чем не виноват… Я ни в чем не виновата… За что?..

Губы ее дрожали, по щеке скатилась одна-единственная слеза — медленная, тяжелая, упала на подушку и исчезла в белоснежной ткани.

— Спаси… — выдохнула она, глядя на Алису. — Спаси его… Спаси меня…

Алиса рванулась к ней, протянула руки — бесплотные, невидимые — и закричала. Закричала так, как не кричала никогда в жизни. Беззвучно, отчаянно, раздирая горло, которого у нее не было.