Книга Измена со вкусом капучино, страница 78 – Ольга Игонина

Исцеляй вкусным кофе, прекрасным чаем, особенно с иван-чаем и клюквой. А помнишь, как ты лет в семь впервые заявила, что будешь поваром. Ты тогда свои первые макароны варила, а к тебе подружки пришли, ты плиту выключила " Да, подумала, что потом доварю эти макароны. Чтобы горячие были. Они превратились в разжиженное тесто. Пришлось все вылить в унитаз.

Комок подкатывается к горлу. Я уже и забыла все эти случаи. А папа помнит. Жалко, что у нас было так мало времени это повспоминать, поговорить за чашкой чая и пачкой кукурузных палочек. Но теперь он точно есть!

"На мать зла не держи. Она хочет, как лучше. А еще мать на меня злится, а на тебе это отражается.

Мы с ней поговорили, как бы не прошла операция, мы не сможем уже жить вместе. Она говорит, что большая часть ее жизни прошла без любви, в делах, заботах, моем алкоголизме. И, дочь, она права. Теперь хочет пожить по-человечески. Черт его знает, как это, но раз хочет — пусть.

Она сама знает, как с не любимым жить, я ей давно опротивел, но и моей заслуги здесь много. Не суди ее. Но и на голову сесть не давай, она шустрая. Если она будет счастлива с кем-то, я не против.

Аленушка, жизнь — сложная штука. Очень неоднозначная. Я всегда на твоей стороне, чтобы не случилось. Подумай, хочешь ли ты жить дальше с Алексом. Не спеши. Не надо импульсов, поспешных решений. Если готова простить и никогда не вспоминать, не упрекать. Даже в самые сложные моменты, если в голове будет всплывать измена — хорошо подумай. Это как вскрывать нарыв, когда он только затягивается тонкой корочкой.

Твоя мама не смогла меня простить. Она пыталась, сильно старалась, но, как видишь, со временем это все снова всплыло в ее голове, и к прошлым обидам добавилась месть. В двадцать пять — тридцать не так страшно остаться одному, как к концу жизни. Она мне улыбается, успокаивает, а я вижу, как через злость внутри себя пробирается. А жить во лжи, предательстве тяжело и страшно.

Апекс оступился, и для меня, как твоего отца, нет ему прощения. Но как мужчина, я знаю, что такое бывает, и сам был в такой ситуации.

Все обдумай, доченька.

Пусть у тебя все сложится. Чтобы ты была счастлива, чтобы все у тебя было хорошо.

К доктору моему присмотрись. Если с Алексом жить не сможешь. И.С. порядочный, мне кажется.

И сердце у него большое. Если он тебе не понравится, ты на меня не обижайся, страшно мне тебя одну оставлять. Если операция пройдет плохо, то кто ж рядом с тобой останется? Я и Илью Сергеевича попросил, он за тобой присмотрит. По-братски. Сначала. А потом вы сами решите, взрослые уже.

Да, и я не хочу быть обузой. Никаких реанимаций, миллионных долгов для тебя, если будет выбор остаться овощем или уйти, я выбираю второе. Позволь, дочь, мне это самому решить".

Реву. Даже понимая, что все позади — реву.

Ох, папа, как хорошо, что ты есть. И твоя мудрость мне сейчас нужна. На листок падают слезы, чернила расползаются в круги.

Не могу дальше читать. А еще две страницы размашистого почерка. Достаю телефон, сообщений нет. Уже хорошо.

— Илья Сергеевич, мы с вами договаривались, сегодня на вкусный кофе в одно прекрасное место заехать, — звоню врачу. Обещала же. — Спасибо за письмо.

— Ален, еще пять минут, и я освобожусь. С удовольствием выпью с вами кофе, — слышу, как щелкают кнопки на клавиатуре.