Книга Волчий ток, страница 36 – Кевин Уэйн Джеттер

Применительно к ней, серьезно набираться можно было только тогда, когда ты в компании. Не только из-за того, что так эффективней уходишь в отрыв (какая же настоящая вечеринка без потери для здоровья), но и потому, что когда позволяешь себе чересчур многое, загружая организм фейерверком из шипучих химикатов, которые тело порой не в силах даже вынести, полезно иметь возле себя кого-нибудь, кто тебя через все это протащит. По крайней мере, перевернет тебя лицом вниз, чтобы ты не захлебнулась собственной рвотой, удушившись своим ужином. Позвонить в полицию по поводу мертвого тела – значило закончить вечеринку самым обломным образом. Не то чтобы она переживала, как бы в процессе не разблеваться. Линди ничего не ела с той поры, как вернулась в квартиру и обнаружила, что все здесь вверх дном, а Майк исчез. Не ушел типа в магазин или на смену в свою больницу, а именно совсем. Так, словно больше не возвратится. Ушел, как уходят мертвые.

Вот что означала кровь на стене у входной двери квартиры. Разгром был учинен не так, будто кто-то что-то искал (Линди проверила нычки Майка и нашла их все на своих местах, нетронутыми), но люди здесь дрались и катались по полу. Майк доставил им немало хлопот. По крайней мере поначалу. Вероятно, это сделали те двое – злыдень с острым языком и его верзила-компаньон. А потом они разодрали диванные подушки и вытворили кое-что еще – под одной из стен на кухне красовалась лужа, нассанная, судя по всему, из злого озорства. Чтобы хорошенько припугнуть.

Что ж, это сработало. Линди нырнула прямо за нычкой, которую Майк держал в пакетике, прилепленном скотчем к низу стереоусилителя: «мексиканские ботики» – то, чего он не мог добыть из больничных источников, поскольку фармкомпании их больше не производят. От этого ей сразу же вышибло пробки, как и всегда. Но когда страх ушел, растворенный забвением, новое одиночество осталось незыблемым, как скала. Метаквалон, даже разбодяженный, неизменно пробивал ее на трагизм. Так что к этому времени лицо ее было опухшим и влажным, как раскрасневшаяся губка, от слез по Майку. Она ведь и в самом деле любила его.

На прикроватном столике ожило радио. Канал, на который оно было настроено, сбился (возможно, один из тех ублюдков лягнул колоночку или что-нибудь в этом роде), и теперь там шуршали в основном помехи, а не голоса или музыка. Выключить его Линди не потрудилась. Не до этого.

Сквозь помехи и дальние, затушеванные на заднем фоне голоса вдруг пробился еще один звук. Звонил телефон. Звонок был приглушен второй подушкой с кровати, которая шлепнулась со столика и накрыла собою вещи.

Телефон продолжал звонить. Она это услышала (звон теперь звучал у нее в голове, перемещаясь внутри из уха в ухо), но не пошевелилась. Если не брать трубку, звук в конце концов оборвется. Всему так или иначе приходит конец.

Но здесь конец все не наступал. А длился и длился.

— Идите нах, – гукнула она в подушку у себя под лицом, чувствуя касание своих онемелых губ о ткань. Она нехотя подняла голову. Вся сторона лица онемела, как будто из нее выкачали кровь.

Убрав с глаз спутанные сухие волосы, другую руку Линди на ощупь протянула к источнику шума. Вторая подушка свалилась на пол, и телефонный звонок обрел отчетливость.

Кое-как она поднесла трубку к уху.