Книга Волчий ток, страница 15 – Кевин Уэйн Джеттер

Лестничная площадка на полпути вверх, с окном; он припал лицом к стеклу. Вдалеке за пределами здания виднелась еще одна гряда холмов. Красные точки виднелись и там, словно отслеживая его продвижение из нижнего пространства.

Последний шаг. Давая себе передышку, он остановился посреди коридора с пронумерованными дверями в обоих направлениях. В дальнем углу виднелось окно без штор, из-за которого доносились приглушенные отзвуки голосов и смеха. Он тронулся на звук.

Они находились там, внизу. Из окна открывался внезапный вид на сады перед зданием, а также посыпанную белым гравием дорожку, петляющую среди ухоженных газонов. Лунный свет окрашивал все в беловато-голубые тона, скрадывая все остальные цвета. Фигуры внизу передвигались в бледном лунном свете, соприкасаясь друг с другом, и голоса их звучали подобно ломкому хрусталю.

Женский смех звенел россыпью нежных колокольчиков. Тут и там виднелись длинные платья с кружевными воротничками, облегающими шеи словно лепестки цветов. Завышенные талии, обилие кружев на груди и рукавах, сужающихся от плеч к рядам перламутровых пуговиц на запястьях. Волосы дам зачесаны наверх, и несколько прядей свободно свисают с лебединых шей.

Костюмированный бал среди глубокой ночи. Он оперся руками об оконную раму и, напрягшись, подался навстречу темноте и ночной прохладе. Неимоверность сходства поражала. Гибсоновские девушки, рубеж столетия^[7]. Вековая давность.

Воздух был напоен благоуханием летних цветов, что распускаются ночью – жасмина и чего-то терпковато-сладкого. А еще к этому примешивался запах денег. Именно так в те времена выглядели женщины с состоянием.

У двух, что помоложе, талии были утянуты так, что мужчина, если постарается, вполне может обвить пальцами. В руках у них были изящные ракетки, а между ними, прямо на ухоженной лужайке, натянута сеточка – бадминтон. Одна из них изящной рукой держала за перышки волан, со смехом рассказывая что-то своей подруге по ту сторону сетки.

Мужчины стояли в старомодных вычурных костюмах с высокими жесткими воротничками; один в чем-то ярко-клетчатом и в бриджах, из-под которых проглядывали клетчатые чулки. Усы и бакенбарды котлеткой. В сравнении с женщинами они разговаривали вполголоса и смеялись реже, коротким отрывистым взлаиванием.

Кое-кто сидел и в инвалидных креслах – старинных, с высокими плетеными спинками и деревянными подлокотниками. Их катали медсестры в накрахмаленных белых чепцах, в отличие от нынешних медицинских шапочек – в этих степенных дамах было что-то от Флоренс Найтингейл^[8], особенно из-за коротких синих накидок, едва прикрывающих плечи. Все это походило на какую-нибудь картину маслом, эстамп или старинный дагеротип – сцена из жизни или ее тень. В лунном свете фигуры в старомодных одеждах передвигались нехотя и плавно, будто под волнами затихшего моря. Их голоса и смех доносились до слуха, в то время как они сами фланировали с медленной грацией. Одна из молодых женщин взмахнула снизу вверх ракеткой, и на мгновение – а может, на всю вечность – волан недвижно завис над сеткой.

Но вот он уже на траве (как он упал, Майк не видел). Время снова двинулось, но теперь по-другому. Голоса и переливы смеха прекратились. Фигуры на просторе ухоженной лужайки стояли неподвижно, повернув только головы – и исключительно в его сторону. Их лица поднялись. Молодые женщины и те, что постарше; мужчины с жесткими воротничками и подусниками, а также те, что в инвалидных креслах, и медсестры, стоящие позади них… Все они смотрели вверх, на окно. На него. Бледный свет серебрил их глаза, похожие на монеты или ледяные искры. Они созерцали его – без движений, без улыбок; их лица потемнели, как будто на луну набежало облако. Они наблюдали, не сводя с него пристальных глаз.