Книга И она поблагодарила богов, страница 253 – Юсси Адлер-Ольсен

Счет упал на пол. Петер закрыл глаза, позволяя образам проноситься перед мысленным взором. Лица Мари и Келли требовали его внимания. Одинокие часы, сотни одиноких часов под сводами Гроте Керк под величественные звуки органа.

Они оба тихо плакали — он и Никки, охваченные скорбью и облегчением. Так близко... Так близко. Дрожащие пальцы почти соприкасались. Дыхание сливалось в одно.

Когда они немного посидели так, она нарушила молчание и рассказала о признании Мари тен Хаген, о хорошей памяти старого механика, о буйном нраве матери Петера и обо всем остальном.

Петера захлестнули волны волнения и облегчения. Это казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой.

Она говорила об искуплении, и он верил ей. Она говорила о свободе, и он чувствовал ее. Голос ее был полон сострадания, и с каждым словом он желал ее все сильнее.

— Какой была твоя мать, Петер? — неожиданно спросила она. — Она всегда была такой импульсивной?

Вопрос был непростым. Петер попытался вспомнить прошлое и глубоко вздохнул: — Моя мать не поспевала за временем, — сказал он. — Поэтому растрачивала его самым нелепым образом.

Никки кивнула. Конечно, она понимала, о чем он. Конечно, понимала.

Кристина де Бур, которую друзья звали Кристи, растрачивала время впустую. Стремительный бег лет пугал ее, повергая в уныние и страх. Страх перед предательским старением тела и уныние от осознания того, какими хрупкими оказываются прочные на вид жизненные узы, когда они рвутся. Страх одиночества и приближающегося конца. Тоска по ласке, ставшей редкой гостьей, и подступающие слезы.

Все это исподволь подтачивало ее силы, увлекая в бездну, как это часто случается со многими. И причин для этого у нее хватало.

Он посмотрел на Никки. С каким великодушием эта молодая женщина подарила ему свое понимание. И это в самый ужасный день ее жизни. Она сама едва не погибла, только что лишилась любимой сестры, но нашла в себе силы для такого жеста и этой мягкой, бескорыстной улыбки.

Противиться этому было невозможно.

То, что последовало дальше, было неизбежно. Попытка смахнуть слезы кончиками пальцев превратилась в ласку. Ласка разожгла жажду близости, а жажда переросла в вожделение.

Она без лишних слов скинула одежду прямо посреди комнаты в золотистом свете свечей, сбросив саронг, и предстала перед ним, раскинув руки, без тени стыда — женщина, готовая любить.

Тут она вспомнила про следы на шее и прикрылась руками.

Петер подошел ближе, ее дыхание стало прерывистым. Он коснулся ее бедра, и она задышала еще глубже.

Когда она впустила его в себя, ее тело на миг выгнулось в смеси испуга и изумления, а затем она без остатка отдалась его ласкам и движениям. Все это время она не отводила от него взгляда.

Эти глаза были самим воплощением страсти. Темные, глубокие, жаждущие. Ничто не могло сравниться с чувством, которое они в нем рождали, и ничто не должно было разлучить его с этим источником всепоглощающего блаженства.

Петер знал это, знала и она.

После ее изумленного, полного восторга крика, перешедшего в тихий сквозь слезы смех, а затем в сон, Петер долго смотрел на нее. На ее высокий лоб, на чуть подрагивающие темные ресницы, на грудь, мерно вздымающуюся при каждом тихом вдохе.

Петер нашел душевую кабину за поцарапанной стиральной машиной, заваленной горой грязного белья всех видов и размеров. Это было малопривлекательное, покрытое потеками и изношенное сооружение из оргстекла с потрескавшейся тусклой плиткой — бесконечно далекое от той райской красоты, из которой он только что выбрался.