Книга Дедушка влюбился, страница 67 – Юрий Поляков

— Наш! Наш! Талант! – радостно заорала компания.

— Человек! – зычно крикнул Давид. – Пива новому стихарю!

Так Бесик влился в дружную артель. Более того, его устроили сотрудником в журнал «Щегол», возглавляемый Эсмарховым. Студент стал всеобщим любимцем, правда, пока еще с правами младшего соратника на побегушках. Однажды Давид дал ему десять червонцев и отправил в Столешников, там Бесику, взяв деньги, вручили засургученную коробочку, прибывшую накануне с Дальнего Востока. Изнывая от любопытства, он доставил ценную бандероль в редакцию, и главный стихарь дрожащими руками распечатал при нем посылку, осторожно вынул оттуда золотой наперсток для шитья, осмотрел со всех сторон и горько вздохнул:

— Не то!

— Обманули? Подделка? Латунь? – встревожился Арамов.

— Почему латунь? Золото! Но не в этом дело…

— А в чем же?

И тогда студент впервые услышал историю пропавшей пушкинской реликвии, а главное – он узнал, что обладатель легендарного «наноготника» получает вдохновенный литературный дар, чего ему-то как раз и не хватало. Стихари, поняв, что Бесик, будучи прекрасным рассказчиком, – писатель никудышный, стали относиться к нему с обидным небрежением: принеси из набора гранки, сбегай за семгой в Торгсин, передай любовную записочку смазливой машинистке… Оскорбившись, он задумал взять реванш и загорелся страстным желанием отыскать наперсток – для себя. Бесик окончил университет, стал печататься под псевдонимом Арамов, его опусы на фоне того, что лепили ударники производства, призванные ради классовой свежести в литературу, выглядели вполне сносно, их даже похваливали в прессе, и Арамишвили подал документы в Союз советских писателей, только что созданный по настоянию Горького…

Однако сначала в «Литературной газете», а потом и в «Правде» появились разгромные статьи «Над кем глумятся стихари?» и «Враги советского детства». Это теперь критическая брань на вороту не виснет, хотя, конечно, обидно, но в те годы за разносом в печати следовало суровое осуждение на собрании товарищей по ремеслу, а если этого было недостаточно, начинались аресты. Стихари, включая Арамова, вскоре очутились на Лубянке, где их обвинили в создании под видом литературной артели контрреволюционной организации, планировавшей убийство вождей. Чушь, конечно: все они были комсомольцами или даже членами ВКП(б). Последним взяли Давида, ему покровительствовал могучий Платон Керженцев, но и он ничего не смог сделать, когда его самого с высоких постов низвергли в Большую советскую энциклопедию. Всех артельщиков сослали, посадили или поставили к стенке, лишь следствие по делу Арамова прекратили за недоказанностью. Шептались, его спас земляк Лаврентий Берия. Эсмархова расстреляли последним, в 1941-м, когда умер от сердечного приступа Керженцев.

По литературным углам потом долго гадали, кто же погубил «красных стихарей». Ходили мутные слухи, будто в НКВД поступил пространный и убедительный донос, его приписывали критику Люсичевскому, он не раз громил в печати смешливых артельщиков «за глумление над советской действительностью» и консультировал органы по литературным вопросам, например в деле обэриута Николая Заболоцкого. В семидесятые годы Люсичевский возглавлял издательство «Советский писатель», и щепетильные авторы, хлопотавшие там за свои рукописи, во время аудиенции исхитрялись по-всякому, лишь бы не пожать директору руку, якобы обагренную кровью.