Книга Дедушка влюбился, страница 41 – Юрий Поляков

— Артем, убери отсюда этот чертов баул! Не пройти… – крикнул я из прихожей.

— Всенепременно!

— И бензин на обратном пути залей!

— Полный бак! – пообещал он несбыточным голосом.

— Гингема, не забудь про Малевича! – напомнил я дочери.

— Уже скинула, Го-го!

— Где, ты сказал, паспорта? – снова спросила Инь вдогонку.

— В красной коробке. У тебя склероз, что ли?

В прихожей меня настиг последний приступ пижонства. С замшевой курткой я определился сразу, однотонный шарф выбрал со второй попытки, а вот с кепками пришлось повозиться. В первой, букле, я выглядел простовато, как передовой колхозник из фильма «Свадьба с приданым». Во второй, клетчатой, смахивал на беглого клоуна Олега Попова. Только третья, твидовая, в цвет кашне, нежно-коричневая, легла на голову, как заслуженный нимб. Я всунул ноги в рыжие мокасины, перекинул через плечо сумку из одомашненного крокодила, подаренную мне на 60-летие Котомкиным, втянул живот, глянул в зеркало – и остался собой доволен.

Боже, зачем человеку столько одежды?! Древних вождей хоронили с оружием, слугами, конями, колесницами, запасами жратвы, вина и любимыми наложницами, чтобы на том свете не скучал. А меня, хорошо сохранившегося полупенса, я попрошу зарыть в шар земной со всем моим гардеробом! Закидайте гроб барахлом, а сверху присыпьте землицей!

…Когда я после института недолго подрабатывал сторожем-консультантом в мемориальном кабинете Брюсова на проспекте Мира, у меня были одно-единственное пегое пальтецо, шарф, свитер, связанные тетей Галей из зеленой шерсти, смешная фетровая шляпа с узкими полями и ботинки «Турист», натиравшие каменные мозоли на ступнях. И я еще считался модником! Научный сотрудник Алексей Феликсович Китлин вообще ходил в старом кителе, офицерском плаще без погон и в солдатской ушанке из искусственного меха, а ведь он знал шесть языков, включая иврит, и мог по-немецки без запинки прочесть наизусть «Фауста», правда, только первую часть. А мы? Зачем и куда мы идем со всей этой мягкой рухлядью? Человечество скоро погребет себя под отходами приятных излишеств.

Ницше смотрел, как я привередничаю у зеркала, с печальной надеждой, словно гадал, что и ему перепадет какая-то ненужная мне шмутка. Четвероногие друзья всегда тоскуют, если хозяева собираются куда-то уходить. Правильно: «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг…» (Александр Кочетков.)

Размышляя – а не завести ли мне вдобавок и резную трость с медным набалдашником, – я вышел на волю. Пес проводил меня до калитки, с собачьим простодушием веря, что его возьмут с собой в лес – погулять или в город – на работу. Но нет, чудес не бывает. Я оглянулся: безутешный ризен смотрел мне вслед, как Пятница, брошенный Робинзоном Крузо на необитаемом острове. Не грусти, собакевич, я скоро вернусь, и, возможно, с искусственной костью, слепленной хрен знает из чего, но дивно вкусной.

Закрыв калитку, я услышал призывный свист: с хлипкого балкончика ветхой литфондовской дачи мне подавал знаки поэт Яков Ямбов, ветеран советского андеграунда. Он одной рукой показывал на пластиковую крышку компостной ямы, а второй, растопырив пальцы, умолял: пять минут!

Легенда сопротивления непонятно чему, Яша лет сорок назад сочинил нечто, так и не опубликованное, но заранее обруганное в «Правде», и потому проснулся настолько знаменитым, что писать ему больше не пришлось, вражьи голоса и без того постоянно поминали его через запятую после Солженицына, Войновича, Владимова, Аксенова, Максимова и генерала Григоренко. Оставалось только не портить впечатление. Он и не портил. Жуткий гуляка, выпивоха, бабник, много раз женатый и разведенный, Ямбов дважды эмигрировал: сначала как жертва тоталитаризма, потом просто как еврей, взыскующий исторической родины, но неизменно возвращался, ведь только у нас в Отечестве, ничего толком не написав, можно слыть гонимым гением, которого светлые люди всегда приютят, накормят, напоят, уложат спать, да еще пристроят под бочок вольноопределяющуюся даму, готовую интимно побороться за нашу и вашу свободу.