Книга Танец теней, страница 220 – Гурав Моханти

Мати проводила большую часть своего времени в уборной, а когда она из нее выходила, она была вечно зла на всех вокруг – и особенно на него, как будто это он был виноват в том, что она ждала ребенка и у нее крутило внутренности. Все эти часы она обычно довольствовалась тем, что проклинала кого-то, кого называла Богом Бури. Это явно было богохульством, но на корабле не было жрецов, которые могли бы поддержать ее добродетель. Проклятия и командирские крики из уст Мати – одно, кстати, не исключало другое – стихали лишь во время обеда. Среди команды поговаривали, что того, кто нарушит ее дневной сон, ждала прогулка по доске. Разговаривала она редко, и то только со своей командой – для того, чтобы поворчать о парусах, или о картах, или о том, кого можно догнать в море.

Мати напоминала ему Шишупала. Никто на корабле не заслуживал отдыха. Вся команда была разделена на какое-то подобие священных Орденов Наминов. Пока Красная Вахта мыла палубы, Синяя Вахта играла в кости, рассказывала байки и вырезала рисунки на гальке. Пока Зеленая Вахта натягивала канаты и запевала морские мотивы, Желтая Вахта играла на банджо. Дантавакра никак не мог понять: а как же обещанные в морских историях танцы на реях, бочки с ромом и выпивка от заката до восхода солнца? Все только и смазывали колеса, проверяли швы и драили все сверху донизу. На корабле царило вечное повторение одного и того же: развязать и завязать узлы, ослабить, а затем затянуть крепления, отполировать и переполировать все, что было хоть малость испачканным, – и все это снова и снова, и день за днем. Малейшая течь, малейшая царапинка, малейшее пятнышко ржавчины тут же ликвидировались, и размер их не имел значения. Мати вела себя так, словно пыталась уберечься от пророчества, гласившего, что стоит что-нибудь не подремонтировать, и корабль развалится на части. Осматривалась каждая булавка, а слово «грязь» вызвало бы ужас у любого матроса на борту. В конце концов даже Дантавакра стал невосприимчив к запаху уксуса.

Но даже в мире грез ему не было суждено обрести покой – казалось, моряки соревновались, чей храп окажется громче. И поскольку Дантавакра не мог заснуть под этот дикий рев, то невольно он оказался и судьей, и зрителем. А еще среди ночного рычания этих зверей постоянно слышались громкие стоны тех, кому пришла очередь пользоваться спальной каютой. Дантавакра, конечно, не был ханжой, но матросы так сквернословили из-за тонкой перегородки, что даже ему было сложно спать на животе. А когда ему по милости Варуны, несмотря на храп и сквернословие, все-таки удавалось заснуть, то его будило кошачье мяуканье – и это был настоящий кошмар. Он был просто поражен, что на корабле водились эти мерзкие твари, но оказалось, что страсть Мати к кораблю, свободному от крыс, была равна ее желанию видеть мир, свободный от жителей материка.

И если он думал, что от рома ему станет легче, то как же он ошибался. Ром был просто ужасен: квартирмейстер добавлял туда щепотку белой соли якобы для того, чтоб укрепить живот от вспучивания. И отказываться от этой традиции он не собирался ни за какие деньги. Дантавакра и так уже расстался с золотым совереном, чтобы ему не прокололи ухо – мол, это бы уберегло от катаракты. Пусть ему и суждено было провести вечность на этом корабле в полном одиночестве – лучше уж так, чем повредить мочку уха, которую так любили покусывать его любовницы.