Книга Души моей палач, страница 40 – Ульяна Соболева

Признание. Почти признание в том, что я ему небезразлична.

— Ваше высочество...

— Назови меня по имени. — Голос умоляющий. — Хоть раз. Когда мы одни.

— Цзюе, — шепчу, и имя на губах кажется сладким и горьким одновременно.

— Ещё раз.

— Цзюе.

Он закрывает глаза, словно имя из моих уст причиняет физическую боль.

— Вот так. — Открывает глаза, и в них что-то новое. Нежность? — Теперь скажи, кто тебя ударил.

Последний шанс солгать. Или довериться ему.

— Ваш дядя, — говорю тихо. — Принц Лэн Сыкун.

Лицо каменеет. Рука падает с моего подбородка.

— Дядя? Зачем?

— Потому что... потому что заметил изменения в вас. И боится, что я делаю вас слабым.

— И что он сказал?

— Приказал уйти из дворца. Или через три дня начнёт действовать против меня.

— Как именно?

— Не знаю. Сказал, что заставит вас возненавидеть меня.

Он отворачивается, проводит рукой по лицу. В спине напряжение, в каждой линии тела — ярость.

— Проклятый старик, — шепчет он. — Всегда лезет не в своё дело.

— Он беспокоится о вас...

— НЕТ! — Разворачивается резко. — Он беспокоится о троне! Думает, что если я стану человечнее, то потеряю власть!

— А вы не потеряете?

Вопрос останавливает его.

— Не знаю, — признаётся честно. — Может быть, потеряю. Может, правда в том, что жестокие правят дольше.

— Но живут ли они?

— Какая разница, если правят?

— Вся разница в мире.

Мы смотрим друг на друга, и воздух дрожит от невысказанного.

— Что ты хочешь от меня? — спрашивает он устало. — Что ожидаешь услышать?

— Ничего. Просто... хотела предупредить. Чтобы были готовы.

— К чему?

— К тому, что дядя может попытаться разрушить то, что между нами.

— А что между нами?

Хороший вопрос. Что между нами? Господин и служанка? Мучитель и жертва? Или...

— Не знаю, — признаюсь. — Но что-то есть. Что-то, что заставляет вас приходить по ночам слушать мои песни. Что-то, что заставляет меня прощать все унижения.

— Может быть, это просто...

— Не говорите "просто", — перебиваю я. — Между нами ничего "просто" нет. Всё сложно, болезненно, запутанно. Но оно есть.

Он молчит долго. Потом подходит ближе, и я чувствую исходящее от него тепло.

— Если дядя попытается тебя убрать, — говорит он тихо, — я остановлю его.

— Как?

— Не знаю. Но найду способ.

— Почему? Почему станете защищать служанку против родственника?

— Потому что ты не просто служанка. — Касается моей щеки — нежно, почти благоговейно. — Ты... ты то, что заставляет меня хотеть жить.

Слёзы жгут глаза. От облегчения, от страха, от чего-то ещё.

— Но дядя прав, — шепчу. — Чувства сделают вас слабым.

— Может быть. Но знаешь что? — Улыбается грустно. — Лучше быть слабым и живым, чем сильным и мёртвым.

Мои слова. Он вспомнил мои слова.

— Цзюе...

— Не уходи, — говорит он, и голос ломается. — Что бы ни придумал дядя, не уходи. Потому что не знаю, смогу ли снова вернуться к прежней жизни.

— Обещаю.

— И доверься мне. Позволь защитить тебя.

— Обещаю.

Он наклоняется, и я думаю, что он поцелует меня. Хочу этого и боюсь одновременно. Но он только прижимается лбом к моему лбу, и мы стоим так, дыша одним воздухом.

— Будь осторожна, — шепчет он. — Дядя опасен. Если что-то покажется подозрительным, сразу зови меня.

— Как?

— Спой. Если окажешься в опасности, спой громко. Я услышу.

Песня как сигнал бедствия. Как связь между нами.