Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 62 – Вивьен Ламур

— Не сейчас. Всё потом. Сначала вы должны поправиться.

Подъехала тележка, кто-то пригнал извозчика. Ветров распорядился, чтобы Воронина перенесли осторожно, не поднимая, а аккуратно перекатив на доску. Я помогла уложить его, подложив под голову свой свёрток с платьем.

Ветров сел рядом с ним, я осталась, глядя, как тележка отъезжает. Толпа начала расходиться, но я всё ещё стояла на пыльной мостовой, чувствуя, как дрожат руки. Ветер подул с моря, и я вдруг поняла: я только что спасла жизнь человеку, который хотел отнять у меня дом. И улыбнулась.

В доме пахло хлебом и мятой. Агаша хлопотала на кухне, и оттуда доносился привычный, уютный звон посуды: звук, который в обычные дни успокаивал, но сегодня казался чужим, словно доносился из-за толстого стекла.

Я вошла в прихожую, прикрыла за собой дверь и остановилась. Сердце билось ровно, но где-то в груди остался тот липкий холод, который никак не хотел отпускать. Надо переодеться, умыться, выпить чаю. Но ноги не слушались. Присела на лавку у входа, положила руки на колени и уставилась в одну точку.

На рынке я действовала на автомате. Сейчас, когда адреналин схлынул, осталась только тягучая пустота. Сколько раз за мою врачебную карьеру случались такие моменты? Сотни. Тысячи. Пациенты с инфарктами, инсультами, с остановкой сердца. Я знала протоколы наизусть, помнила каждое движение, каждое слово, которое нужно сказать, чтобы успокоить, чтобы не дать панике взять верх.

Но сегодня всё было иначе.

Я смотрела на Воронина, того самого, кто пытался отнять у меня дом. И видела не врага, а человека. Бледного, с синими губами и закатившимися глазами. Человека, который мог умереть прямо у меня на глазах. И я, врач, не могла позволить этому случиться. Потому что даже врагу нельзя желать смерти. Потому что за гранью болезни и боли нет ни врагов, ни друзей. Есть только жизнь и смерть. И я выбрала жизнь.

Где-то в глубине сознания шевельнулась Ивановна. Не словами, скорее ощущением: поддержка, одобрение, тихая благодарность. Ком в горле чуть ослаб.

— Барышня, вы чего сидите в темноте?

Агаша вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Увидела меня, нахмурилась, подошла ближе.

— Опять бледная, как полотно.

— Я сейчас, Агаша. Просто устала.

— Устала она, — проворчала Агаша, но голос её был мягким. — Идите-ка в комнату, я вам принесу. И не вздумайте помогать. Я сама.

Я послушно поднялась и прошла в гостиную. Села в кресло у окна, откуда видно море и дом Ветрова. Занавеска колыхалась от сквозняка, и в косых лучах предвечернего солнца плыли пылинки. Всё было как всегда, но внутри пустота, которую нужно было чем-то заполнить.

Агаша принесла чайник с мятой, поставила на столик, налила в чашку. Пар поднимался, смешиваясь с запахом сушёной мяты, и я вдруг поняла, как же мне нужен этот простой, домашний ритуал. Взяла чашку в руки, обхватила ладонями. Керамика была горячей, и это тепло расходилось по пальцам, постепенно пробираясь к самому сердцу.

— Спасибо, Агаша.

— Не за что, — она вздохнула, поправила платок. — Вы только не переживайте сильно. Я знаю, что там на рынке было. Мне уже рассказали. Хорошо, что рядом оказались. А то ведь как бывает: люди бегают, кричат, а помочь некому. А вы смогли.

Я не ответила. Просто пила чай маленькими глотками, чувствуя, как уходит дрожь.