Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 4 – Вивьен Ламур

— А я уж думала, вы нас покинете. Две недели в жару лежали, слова не сказали. Доктор Ветров приходил, банки ставил, пиявок. Думала, не выдержите. А вы вон как, встали уже.

— Две недели? — переспросила я. Голос звучал чужой, тонкий.

— Ну, может, десять дней. Я сбилась со счёту, — Агаша поправила сползший платок, выбившуюся прядь тёмных волос. — Доктор велел лаванду нюхать, сказал, что от дурных мыслей помогает. Не знаю, помогает ли, но дух от неё приятный. Вы вон уже на ногах.

Она говорила быстро, чуть навязчиво, но за этой суетой чувствовалась настоящая забота. Не наигранная, не из вежливости, а искренняя.

— Есть хотите? — спросила она. — Я суп сварю, лёгкий. Доктор сказал, сначала бульон, а потом уже что погуще. Вы посидите пока, не вставайте. Ах, я сейчас, я мигом.

Она вышла так же быстро, как вошла, оставив после себя запах пирогов и хозяйственного мыла.

Я осталась одна.

Повернулась к окну. За ситцевой шторкой угадывалось море: я слышала его дыхание, размеренное, спокойное. Такое же, как через сто с лишним лет.

Я в 1905 году. И это не сон. Очуметь просто.

Шаги Агаши затихли в коридоре и в дом снова погрузился в тишину. Только море шумело за окном и где-то далеко кричали чайки, так же, как тогда, на берегу.

Я сидела на кровати, сжимая пальцами край матраса. Ткань оказалась грубой, шершавой, совсем не такой, как в двадцать первом веке. Дома у меня были хлопковые простыни, мягкие, приятные к телу. А здесь всё было другим.

Вдох-выдох. Надо успокоиться.

Я закрыла глаза и попыталась дышать ровно, как учила себя в моменты паники после тяжёлых дежурств. Но внутри всё дрожало, и мысли скакали, как зайцы, не давая сосредоточиться.

Это не сон. Я уже поняла это окончательно. Слишком много деталей, слишком отчётливые ощущения. Во сне не бывает так, чтобы пыль щипала в носу и деревянный пол холодил босые ступни. Во сне сердце не колотится от страха и непонимания.

Я переместилась в прошлое.

В тело Веры Ивановны Бережной. Моей прапрабабки. Той самой, которая написала письмо, которое я держала в руках за минуту до того, как потеряла сознание.

Имя то же. Фамилия та же. Это не могло быть простым совпадением.

Что я вообще знала о своих предках? Почти ничего.

Бабушка иногда говорила про старый дом, про гостей, про то, как здесь когда-то было весело. Но я слушала вполуха. Кивала, улыбалась, а сама думала о своём: о работе, о пациентах, о бесконечных сменах. На разговоры с бабушкой не оставалось ни сил, ни желания.

Теперь я жалела об этом. Каждое её слово, каждая история, пропущенная мимо ушей, могли бы пролить свет на то, что происходит со мной сейчас.

Дом оказался с историей. В письме написано: «Наша душа». Не просто дом, а что-то большее: память, связь, нить, которая тянулась через поколения. И ещё клад. Кто его зарыл? Где? И зачем вообще понадобилось его прятать?

Вопросы наваливались один за другим, теснились, перебивали друг друга. Ответов не было. И от этого голова болела ещё сильнее.

Я открыла глаза и перевела взгляд на букетик лаванды. Веточки с бледно-лиловыми цветками стояли в стакане с водой, свежие, не успевшие завянуть. Доктор принёс их, пока я лежала в беспамятстве.

Зачем? Может, хотел успокоить. В моём времени это назвали бы ароматерапией. Запах лаванды действует на нервную систему, снимает тревогу. В начале двадцатого века такого слова ещё не знали, но Алексей Павлович, видимо, что-то понимал в травах. А может, это был просто знак внимания. Откуда он вообще взял лаванду? В Крыму она не росла, это не сорняк у дороги.