Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 71 – Нина Георге

Эгаре видел, как «ежевичная королева», сжалившись над бледным, но храбро вскинувшим голову Максом, милостиво позволила ему вывести ее на середину зала. Всего через несколько шагов она мгновенно превратилась в императрицу; с Максом, который еще секунду назад беспомощно висел на ее руке, тоже произошла внезапная метаморфоза: сняв наушники, он отшвырнул их в сторону. Он словно вдруг вырос на несколько сантиметров, плечи его стали шире, грудь выгнулась, как у тореадора.

Она метнула в Эгаре короткий взгляд своих ясных голубых глаз. Взгляд был молодым, глаза — старыми, а тело пело по ту сторону всех временных границ сладкую, щемящую песнь танго. Эгаре была знакома saudade^[41] — мягкая, согревающая тоска обо всем и ни о чем.

Saudade.

Тоска о детстве, когда дни перетекали один в другой и бренность всего сущего не имела никакого значения. Утраченное навсегда сознание того, что ты любим, испытанное однажды сознание того, что ты принадлежишь другому человеку, — все, что невозможно облечь в слова.

Нужно внести ее в энциклопедию чувств.

П. Д. Олсон подошел к стойке. Как только его ноги переставали танцевать, он вновь становился похож на старика.

— То, чего не можешь объяснить, нужно танцевать, — пробормотал Эгаре.

— А то, чего не можешь выразить устно, нужно записывать, — откликнулся старый романист.

Оркестр заиграл Por una cabeza, ежевичная танцовщица, припав к груди Макса, шепотом произнесла какие-то заклинания и незаметно подкорректировала рукой, ногой и бедрами его позицию. Через минуту все выглядело так, будто это он вел ее, а не она его.

Жордан танцевал сначала с широко раскрытыми глазами, потом, подчинившись отданному шепотом приказу, потупил взгляд. Вскоре они уже производили впечатление спевшейся, вернее, «станцевавшейся» любовной пары.

Олсон кивнул Кунео, круглому бармену, который тоже направился на танцевальную площадку, где тоже мгновенно преобразился: стал легким и необыкновенно галантным в своих скупых движениях, исполненных почтения к партнерше. Та была выше его, что, впрочем, не мешало ей прижиматься к нему самым беззастенчивым образом.

Олсон вдруг доверительно склонился к Эгаре:

— Шикарный литературный персонаж этот Сальваторе Кунео. Приехал в Прованс подработать на уборке урожая. Вишни, персики, абрикосы — все, что требует чувствительных рук. Работал вместе с русскими, магрибинцами и алжирцами. Провел однажды ночь с какой-то юной морячкой. На следующий день та бесследно исчезла вместе со своей баржей. Что-то там с луной. С тех пор Кунео ищет ее по всем рекам и каналам. Уже больше двадцати лет. Работает то там, то здесь. Мне кажется, он умеет все. Особенно готовить. Но может и рисовать или отремонтировать какую-нибудь автоцистерну… Или составить гороскоп — одним словом, сделает все, что ни попросите. Учится всему с космической скоростью. Гений, воплотившийся в неаполитанском пекаре… — Олсон покачал головой. — Двадцать лет!.. Уму непостижимо. И все ради одной женщины.

— А что, разве бывают более достойные мотивы?

— Ну конечно, кому, как не вам, говорить это, Джон Лост!

— Что? Как вы меня назвали, Олсон?

— Вы прекрасно слышали. Жан Эгаре, Джон Лост, Джованни Пердито^[42] — вы мне как-то снились.

— Это вы написали «Южные огни»?

— Вы уже танцевали?