Санари — один из немногих городов в нашей стране, где местные улыбаются, когда я рекомендую им немецких авторов. Они гордятся тем, что дали приют и новую родину немецким писателям во время диктатуры. К сожалению, лишь считаные дома немецких эмигрантов сохранились. Шесть или семь. Дом Манна был перестроен. В книжных магазинах редко увидишь их произведения. А ведь здесь жили десятки немецких писателей-эмигрантов. И вот я создаю новый отдел. ММ предоставила мне карт-бланш.
Представь себе, она, кроме того, рекомендовала меня отцам города. Мэр, высокий, седой, коротко стриженный «манекенщик», любит четырнадцатого июля возглавлять парад пожарных машин. Катрин, они показали все, что у них есть, — грузовики, танки, джипы, даже везли на прицепах велосипед и несколько катеров. Грандиозно! Особенно хороши молодые пожарные, замыкавшие шествие, — гордые и невозмутимые. А вот библиотека мэра — это какая-то жалкая аптечка! Одни громкие имена, такие как Камю, Бодлер, Бальзак, все в кожаных переплетах, чтобы посетители думали: «О, Монтескье! О, Пруст! Какая скука!»
Я посоветовал господину бургомистру читать то, что ему хочется читать, а не то, что якобы производит впечатление, и расставлять книги не по цвету обложек, не по алфавиту или жанрам, а группировать их кучками. В одном углу — все об Италии: поваренные книги, детективы Донны Леон[65], романы, альбомы, справочники и литература о Леонардо да Винчи, религиозные трактаты Франциска Ассизского, ну и так далее. В другом углу — все о море, от Хемингуэя до пород акул, от стихотворений о рыбах до рыбных блюд.
Он считает меня умнее, чем я есть на самом деле.
В магазине ММ есть одно местечко, которое я особенно люблю. Рядом со справочной литературой. Спокойное место. Туда лишь изредка наведываются девочки, чтобы тайком посмотреть что-нибудь в энциклопедии, потому что не допросились своих родителей объяснить интересующее их явление: «Ты еще слишком маленькая для таких вещей. Вот когда вырастешь, я тебе объясню». Я лично считаю, что «слишком взрослых вопросов» не бывает; надо просто правильно отвечать на них.
Я сижу на ступеньке лестницы-стремянки, сделав умное лицо, и просто вдыхаю и выдыхаю. И больше ничего.
Из своего укрытия я вижу небо и кусочек моря вдали, которые отражаются в открытой стеклянной двери. Мне все здесь видится прекрасней, мягче, чем на самом деле, хотя это уже почти невозможно. Среди белых, словно составленных из кубиков, городов побережья между Марселем и Тулоном Санари — это последний клочок земли, на котором жизнь продолжается даже после окончания сезона. Конечно, с июня по сентябрь все здесь ориентировано на отдыхающих, и вечером ты не попадешь ни в один ресторан, если заранее не забронировал столик. Но, уезжая, отдыхающие не оставляют после себя пустые дома, в которых гуляет ветер, и осиротевшие супермаркеты. Жизнь не останавливается. Переулки здесь узкие, дома разноцветные и маленькие. Обитатели их живут дружно. Рыбаки ранним утром продают огромных рыб прямо со своих шхун. Этот городок, больше похожий на деревню, своевольный, гордый, вполне мог бы располагаться в Любероне. Но Люберон — это уже Двадцать первый округ Парижа. Санари — город мечты.
Я теперь играю в петанк чуть ли не ночью и не на специальной площадке, а прямо на набережной Вильсона. Там до одиннадцати вечера горят прожекторы. И играют солидные (кто-нибудь скажет: пожилые) мужчины, и лишних слов тут никто не произносит.
Это самое красивое место в Санари. Ты видишь море, город, огни, шары, яхты. Ты в самом центре этого маленького мира, в котором царит покой. Никаких аплодисментов — лишь постукивание шаров, изредка тихое «Аааа!» да еще время от времени — «Дзинь!», когда tireur[66](кстати, он же мой новый зубной врач) попадает в цель. Моему отцу бы это все очень понравилось.
В последнее время я часто представляю себе, как мы играем с отцом. И разговариваем. И смеемся. Ах, Катрин, столько всего еще нужно обсудить и сколько еще поводов для смеха!..
На что ушли последние двадцать лет?
Юг, Катрин, пестро-голубой.
Здесь не хватает твоего цвета. От него все вокруг засияло бы еще ярче.
Жан
