Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 147 – Валери Овчинникова

Я сама себя не торопила тоже.

Мне тридцать пять, а не восемнадцать. В тридцать пять ты уже понимаешь, что желание — это не всегда приказ к немедленному действию. Иногда это просто сигнал: ты живая. Хорошо. Зафиксировали. Можно не бежать сразу в постель, не снимать с себя весь страх вместе с платьем, не доказывать новой близостью, что старая боль закончилась. Боль вообще не заканчивается по щелчку. Она просто однажды перестает сидеть во главе стола и командовать ужином.

Но в тот вечер я знала, что поеду к нему.

Не потому, что он попросил. Не потому, что я должна. Не потому, что хотелось отблагодарить за суды, справки, поездки, молчаливое присутствие и его это невыносимое «принято», от которого мне почему-то до сих пор становилось спокойнее.

Нет.

Потому что я хотела.

И это оказалось самым трудным признанием.

Я стояла в ванной у мамы и смотрела на себя в зеркало. Новое белье сидело хорошо. Черное, простое, без нелепых кружев до подбородка и без попытки выглядеть как подарок в упаковке. Купила сама. Не потому, что «надо удивить мужчину». А потому, что мне захотелось впервые за много лет надеть что-то не практичное, не удобное, не «под одеждой все равно не видно», а просто красивое.

Потом я проверила, сняла ли бирку.

Сняла.

Слава богу.

Очень не хотелось в ответственный момент шуршать ценником и сообщать Кириллу Сергеевичу, что у нас интимная сцена, но сначала надо найти ножницы.

— Мам, — постучала Соня в дверь. — Ты там долго?

— Уже выхожу.

— Ты красивая?

Вот вопрос. Прямо в сердце и в новый бюстгальтер.

— Я нормальная.

— Бабушка сказала, ты красивая, но вредная.

— Бабушка сегодня слишком разговорчивая.

Выхожу в халате. Соня стоит в коридоре с зайцем и рассматривает меня так серьезно, будто оценивает не внешний вид, а моральную готовность матери к личной жизни.

— Ты к Кириллу Сергеевичу?

Я застываю.

Мама на кухне резко начинает кашлять. Слишком театрально. Плохая актриса, отличная мать.

— Мы идем ужинать, — говорю я.

— А потом?

Вот за это я люблю детей. Они всегда спрашивают именно то, что взрослые хотели бы аккуратно обойти.

— А потом я вернусь утром, — отвечаю честно.

Соня моргает.

— Ты у него будешь ночевать?

Даня, проходивший мимо с учебником, тоже останавливается. Прекрасно. Вот оно, семейное собрание по вопросу моей ночевки. Не хватало только зайцу дать право голоса.

Я присаживаюсь на край дивана.

— Да. Сегодня я буду ночевать не дома. Вы остаетесь с бабушкой. У вас все по плану: ужин, мультик, зубы, сон. Утром я вернусь.

Даня смотрит внимательно.

— Он нормальный?

Я не смеюсь. Хотя очень хочется сказать: «Нет, Власов вообще не нормальный, он кофе пьет так, будто заключает сделку с зернами». Но сын спрашивает не об этом.

— Да, — говорю. — Он нормальный. И он ко мне хорошо относится.

— Как папа раньше?

Вопрос задевает. Не больно уже, но чувствительно.

— Нет, — отвечаю после паузы. — Иначе.

— Лучше?

— Здоровее.

Даня кивает. Видно, что слово ему не до конца нравится, но он принимает.

Соня обнимает зайца.

— Ты нас не поменяешь?

Я подзываю ее к себе и обнимаю. Потом Дану тоже, хотя он делает вид, что уже большой для таких вещей. Большие восьмилетние мальчики, конечно, не обнимаются. Они просто стоят рядом и позволяют матери не развалиться.

— Никогда, — говорю. — Мужчины приходят и уходят. Дети остаются навсегда. Заяц, судя по всему, тоже.