Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 128 – Валери Овчинникова

Я смотрю на сообщение в телефоне Дани и не сразу говорю хоть что-то.

Не потому, что не нахожу слов. Слова как раз находятся. Много. Очень много. В основном такие, за которые потом пришлось бы извиняться перед детьми, мамой, зайцем и, возможно, перед русским языком. Просто в какой-то момент внутри становится слишком тихо. Не истерично, не больно, не с рыданиями. Хуже. Холодно.

Кристина написала моему сыну.

Восьмилетнему мальчику, который вчера спрашивал, не стал ли он для отца старым ребенком. Который сегодня ждал, что скажет суд. Который и так пытается понять то, что многие взрослые переварить не могут: папа изменил маме, у папы будет ребенок от другой женщины, папа хочет, чтобы дети жили с ним, а мама почему-то держится, хотя видно, что ей тяжело.

И вот в эту детскую голову Кристина решила положить свою «правду».

Я перечитываю сообщение еще раз, уже не глазами, а как будто по пунктам для юриста.

«Даня, ты уже взрослый и должен знать правду. Твоя мама разрушила вашу семью. Папа давно был несчастен с ней, но терпел ради вас. Она не любила его как жена, только пользовалась его деньгами и теперь хочет настроить вас против него и его нового ребенка. Если ты любишь папу, не дай ей это сделать».

Вот так просто.

«Ты уже взрослый».

Нет, Кристина. Он не взрослый. Он ребенок. У него математика, школьная форма, носки под диваном и страх, что папа заменит его новым малышом. Взрослые — это мы. И именно мы сейчас проваливаемся кто куда. Кто в измены, кто в суды, кто в попытки писать детям гадости с незнакомых номеров.

— Мам? — тихо спрашивает Даня.

Я поднимаю на него глаза.

Он стоит рядом с кухонным столом, бледный, губы сжаты. Телефон я держу у себя, но он уже все прочитал. Или почти все. Достаточно, чтобы лицо стало таким, каким у восьмилетнего мальчика быть не должно.

Соня сидит на диване в соседней комнате и прижимает зайца. Она не понимает всего, но чувствует. Дети вообще могут не знать деталей, зато воздух считывают лучше взрослых. А воздух сейчас такой, что хоть окно открывай.

— Ты ей отвечал? — спрашиваю я.

Голос ровный. Даже слишком. Хорошо. Сейчас главное не сорваться. Не при детях. Не на них.

— Нет, — мотает головой Даня. — Я показал бабушке.

Мама сидит за столом, перед ней остывает чай. Она молчит. И я понимаю, каких усилий ей это стоит. Если бы не дети, она бы сейчас сказала многое. Причем так, что Кристине на расстоянии стало бы жарко.

— Молодец, что показал, — говорю я. — Очень правильно сделал.

Даня смотрит на меня настороженно.

— Это правда?

Вопрос попадает точно туда, куда Кристина и целилась.

Я сажусь перед сыном на корточки. Колени сразу напоминают, что мне тридцать пять, а день был длинный, суд был утром, работа потом, и вообще организм не железный. Но стоять над Даней сейчас нельзя. Он и так слишком маленький перед этой взрослой грязью.

— Нет, — говорю я. — Не так.

— А как?

Вот здесь хочется сказать: «Кристина лжет, папа виноват, я хорошая, она плохая». Очень хочется. Потому что я зла. Потому что несправедливо. Потому что меня только что в глазах сына попытались сделать женщиной, которая пользовалась деньгами и разрушила семью. Но если я отвечу тем же, то буду делать ровно то, что делали они. Тянуть ребенка в нашу яму и требовать, чтобы он выбрал сторону.