Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 73 – Валери Овчинникова

Я стою в прихожей, пальцы еще помнят губы Андрея, на кухне лежат документы по товарному знаку, в комнате спит дочь, в гостиной — Ксения, а неизвестный человек предлагает мне выбрать, кому первому отправить фото мужчины, который вышел из моего подъезда.

Мне сорок пять.

Я уже слишком стара для того, чтобы меня шантажировали фактом, что я живая женщина.

Делаю скриншот. Сохраняю фото. Пересылаю Петру Аркадьевичу. Потом Андрею.

И отвечаю неизвестному номеру:

«Отправляйте кому хотите. Алиса у меня дома и знает, что Андрей был здесь. Олегу можете отправить вместе с моим напоминанием: наличие мужчины в моем подъезде не отменяет вывод денег, кражу документов, подложенный контейнер и патентную заявку. Ваше сообщение передано юристу как попытка шантажа».

Отправляю.

Сердце бьется быстро. Конечно, бьется. Я не железная стойка для хлеба. Но рука не дрожит, и это уже прогресс.

Из кухни выходит Алиса.

Сонная, в моей футболке, с волосами, собранными кое-как, и с лицом человека, который проснулся от материнской тишины. Вот есть у детей такой внутренний датчик. Можно греметь кастрюлями — они спят. А стоит матери замолчать не так, как обычно, сразу материализуются в дверях.

— Что случилось?

Я протягиваю ей телефон.

— Тебя решили шантажировать моей личной жизнью. Вернее, мной через тебя. Очень семейный подход. Уже второй за неделю.

Алиса читает. Лицо у нее становится жестким. Потом она увеличивает фото, смотрит на Андрея, на подъезд, на подпись.

— Это Вероника?

— Или Артем. Или кто-то из их веселого кружка под названием «разрушь чужой бизнес и не забудь сфотографировать подъезд».

— Ты ответила?

— Да.

Она читает мой ответ и вдруг улыбается. Устало, зло, но улыбается.

— Хорошо.

— Ты не будешь спрашивать, что Андрей делал у нас в три ночи?

— Мам, я была тут. Я знаю, что он делал. Сидел на кухне с патентной заявкой, терпел мой сарказм и смотрел на тебя так, что даже чайник понял.

— Алиса.

— Что? Я взрослая, у меня глаза.

— Глаза иногда лучше закрывать.

— Поздно.

Я забираю телефон.

— Между нами ничего не…

— Мам, не надо. Я не папа. Мне не нужно доказывать, что ты святая женщина с папкой документов вместо сердца.

Вот после этой фразы у меня внутри что-то ломается мягко и больно.

Я смотрю на дочь. На свою девочку, которая за три дня увидела столько взрослой грязи, что мне хочется завернуть ее в одеяло и отправить обратно в возраст, где главным горем была сломанная заколка. Но она стоит передо мной в моей футболке и защищает не только меня. Мое право не оправдываться.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — говорю.

— Мне больно из-за папы. Не из-за Андрея.

— Он не Андрей для тебя. Он Андрей Сергеевич.

— Пока да.

— Алиса.

— Ладно. Андрей Сергеевич, который смотрит на тебя так, будто ты не проблема, а чудо с плохим графиком питания.

Я закрываю глаза.

— Спать иди.

— Уже иду. Только мам?

— Что?

— Если они отправят мне фото, я отвечу сама.

— Нет.

— Да. И вежливо. Я напишу: «Спасибо, я в курсе, мама взрослая женщина». Без матов. Видишь, я расту.

И уходит.

А я остаюсь в прихожей и понимаю, что дочь только что разрешила мне быть женщиной. Не матерью вместо женщины. Не женой вместо женщины. А именно женщиной. В сорок пять лет получить такое разрешение от девятнадцатилетней дочери — странное дело. Не знаю, как с этим жить. Но жить хочется.