Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 67 – Валери Овчинникова

— Февральская страховка у тебя есть? — спрашивает Андрей.

— Копия дома.

— Нужна сегодня.

— Ты мне не указывай.

— Тогда Марина укажет через юриста и суд. А страховая узнает, что по объекту, внесенному в полис, сегодня обнаружен подложенный посторонним лицом продукт после жалобы с признаками подставы. Если полис был оформлен заранее на случай санитарного инцидента, вопросы будут не только к Веронике.

Олег смотрит на него тяжело.

— Ты наслаждаешься?

Андрей отвечает не сразу.

— Нет. Я злюсь.

— На каком основании?

— На том, что ты двадцать два года имел рядом женщину, которую можно было любить, уважать и не трогать ее дело грязными руками. Но ты выбрал другой вариант.

У меня пересыхает во рту.

Алиса медленно поворачивает голову к Андрею. Ну да. Дочь теперь точно будет задавать вопросы. Список вопросов, скорее всего, уже оформляется у нее в голове с нумерацией и подпунктами.

Олег усмехается.

— Благородный Лавров. Дождался.

— Да, — спокойно говорит Андрей. — Дождался, пока ты сам всё разрушишь. Не мешай теперь ей выжить после тебя.

Вот за это я его потом убью.

Не сейчас. Сейчас нельзя. Сейчас я слишком занята тем, что у меня сердце бьется так, будто забыло возраст, развод и наличие взрослой дочери рядом. В сорок пять организм должен быть рассудительнее. Не обязан реагировать на мужские фразы, даже если они звучат как защита и признание одновременно. Но мой организм, судя по всему, сегодня работает без утвержденного графика.

— Довольно, — говорю. — Олег, полис и все приложения передаешь юристу до завтрашнего полудня. Блокнот и флешку я сейчас проверяю. Деньги возвращаешь. Если не можешь — твои проблемы, не мои. По Веронике и Артему я подаю заявление. По страховке — тоже, если Петр Аркадьевич сочтет нужным.

— Ты меня уничтожишь.

— Нет. Я перестала тебя прикрывать. Остальное ты сделал сам.

Он смотрит на меня долго.

— Я правда не хотел через Алису.

Алиса резко встает.

— Не надо.

— Доча…

— Не называй меня так сейчас.

Олег застывает.

Тяжелее удара придумать трудно. Доча. Домашнее слово. То, которое он говорил, когда она падала с велосипеда, когда привозил ей клубнику, когда ругал за поздний приход, когда обнимал на выпускном. Сейчас она его не принимает.

— Я уеду, — говорит она. — На учебу. Завтра. Мне надо дышать.

— Алиса, — я поворачиваюсь к ней.

— Мам, я останусь сегодня, помогу с Ксенией и документами. Завтра уеду. Я не могу тут сидеть и смотреть, как папа пытается объяснить, что хотел разрушить тебя аккуратно.

Олег опускает голову.

Вот теперь ему больно. По-настоящему. Но это боль не от осознания, что он сделал со мной. Это боль от того, что дочь увидела. У многих мужчин совесть просыпается только при свидетелях. Особенно при детях.

— Иди домой, Олег, — говорю. — Пришли полис юристу.

Он уходит.

На этот раз без угроз. Без «ты пожалеешь». Просто уходит. И от этого почему-то страшнее. Громкий Олег был понятен. Тихий Олег — новый риск.

Алиса садится обратно и закрывает лицо руками.

— Я его ненавижу, — говорит она.

— Нет, — отвечаю.

Она поднимает голову, глаза блестят.

— Мам.

— Сейчас тебе больно. И ты злишься. Это правильно. Но ненависть — тяжелая вещь, ее долго носить. Не бери сразу. Положи рядом. Потом решишь.

Дочь смотрит на меня.

— Как ты так можешь?

— Что?