Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 109 – Валери Овчинникова

Голос ровный. Деловой.

Но я слышу под ним другое. Старое. Личное. Он не оправдывается перед юристами. Он признает передо мной. При всех. Так, как обещал: открыто, без остатка.

Петр Аркадьевич задает уточняющие вопросы. Даты. Суммы. Возврат займа. Почему не доля. Почему молчание. Андрей отвечает на всё. Даже на неприятное.

— Почему вы не уведомили Марину Викторовну о займе и попытке Олега Сергеевича оформить права на себя? — спрашивает юрист.

В комнате становится тише.

Вот он. Вопрос, который я носила с утра как камень в кармане.

Андрей смотрит не на юриста. На меня.

— Потому что ошибочно счел, что мое вмешательство разрушит ее семью и осложнит открытие. Я поставил результат выше ее права знать. Это было неправильное решение.

Ни одного лишнего слова.

Меня это бесит и ранит, но теперь уже не закрывает. Потому что он сказал. При юристе, при Кате, при Ксении, при патентном специалисте. Не выкрутился.

Я киваю.

Не ему даже. Себе.

Петр Аркадьевич делает пометку.

— Пояснение приложим.

Катя тоже дает показания. Голос сначала дрожит, потом крепнет. Она рассказывает, как Олег просил оформить права на себя, как Андрей возразил, как она не продублировала мне письма из страха потерять заказ. Я не перебиваю. Ксения добавляет по Артему и старой схеме: «Мята», жалобы, подставные документы, роль Селиванова. Инга Валерьевна фиксирует всё для патентного спора.

Через два часа у меня ощущение, что мы не просто собрали документы. Мы вытащили старый гвоздь из стены, на которой висела красивая семейная картинка. За ней плесень. Неприятно. Зато теперь видно, где чистить.

Олег приходит в двенадцать.

Один.

Без пафоса, без попытки войти хозяином. В руках папка. Лицо усталое. Он видит Андрея, губы сжимаются, но молчит. Садится напротив меня. Между нами стол, юристы, документы и двадцать два года, которые больше не защищают его от вопросов.

— Я готов отказаться от доли в первой пекарне, — говорит он.

Я смотрю на него.

— Почему?

— Потому что она твоя.

Тишина.

Даже Петр Аркадьевич перестает листать бумаги.

Олег смотрит на стол.

— Я могу сейчас сказать, что понял это после Вероники, после Артема, после того, как Алиса на меня посмотрела. Но правда в том, что я знал это всегда. Просто мне было удобно говорить «наше». Ты делала. Я называл общим.

Вот это уже больно.

Не потому, что жалко. Потому что правда. Простая и поздняя.

— И что ты хочешь взамен? — спрашиваю.

Он усмехается криво.

— Ты уже думаешь как юрист.

— Ты меня научил.

Усмешка исчезает.

— Я хочу сохранить вторую точку и часть оборудования, которое реально закупалось под нее. По семейному имуществу готов обсуждать отдельно. По деньгам «СоколФуд» — я буду возвращать. Не сразу. У меня сейчас арест части счетов и проверка.

— Деньги вернешь в бизнес.

— Да.

— Блокнот уже у меня. Флешка у юриста. По товарному знаку ты даешь письменное подтверждение, что Вероника действовала без моего согласия.

— Дам.

— По страховке тоже.

— Да.

— И Алису не трогаешь давлением. Хочешь поговорить — пишешь ей один раз, без обвинений меня, Андрея, Ксении, кого угодно. Дальше ждешь ее решения.

Он закрывает глаза.

— Хорошо.

— И еще. Никаких разговоров «о нас».

Он медленно открывает глаза.

— Марина.

— Нет. Это условие встречи.

— Я не могу просто перестать.