Онлайн книга «У нас будет ребёнок!»
|
— Хм… А коль у тебя родится дочь? — А коли будет дочь, тоже не беда! Мой образ станет для нее мерилом нравственности! — Мерилом нравственности, а сам в руке бокал держишь! Чему это научит ее? — А, пожалуй, ты прав: бокал – это лишнее… Голубцов, можешь ты вместо бокала нарисовать в моей руке какое-нибудь яблоко или, скажем, гроздь винограда? — Могу-с, – согласился живописец. – Что более желательно? — Пожалуй, яблоко, – подумав, сказал Ржевский. – Из винограда, как ни крути, вино делают, а яблоко более невинный для ребенка предмет. — И из яблок наливки всякие готовят, – возразил Клещев. – Крюшоны, сидры и прочее. — Нет, Клещев, все-таки яблоко для ребенка более невинный фрукт, – не согласился Ржевский. – Ты сравни: шампанское и сидр. Есть же разница? Некоторое время они спорили, какой фрукт обладает большей невинностью, а потом Клещев спросил: — Так ты уже прознал, которая именно дама понесла от тебя дите? — Еще нет, – беспечно отозвался Ржевский. – Я вчера на балу у Абрамовой был, там хотел разузнать. Да не разузнал ничего и только полночи в кабаке просидел. А теперь вот сижу, как истукан, а для какого дитяти, так и не знаю. — Хм, мне думается, что это не последнее дело – узнать, кто мать твоего ребенка. Это, я полагаю, весьма даже существенное обстоятельство – кто мать, – Клещев для большей убедительности своих слов поднял вверх палец. – Вдруг не ровен час окажется, что это какая-нибудь… — Ты, Клещев, говори, да не заговаривайся! – поручик сверкнул глазами. – Я только с благородными дамами дело имею! — Хм… только с благородными… А мадам Курносова? — Мадам Курносова не в счет. У нее и без меня и муж есть, и дети. Зачем бы она стала мне писать да еще цветочек засушенный вкладывать? Такое просто невозможно! — Почему ж невозможно? — Они скобяными товарами торгуют, откуда там цветочку взяться! — А эта… как ее… в соседнем доме квартирует, вдова коллежского асессора… Я ее видел у тебя… — А, эта… Но зачем она бы стала послание мне отправлять, когда просто могла сама сюда прийти? — Пожалуй. А белошвейки из Колягина? — Тьфу, типун тебе на язык! Нашел, кого вспомнить! — Или мадам Берендеева. — Это кто ж такая? – Ржевский оживился и повернул голову в сторону товарища, но, услышав жалобное восклицание художника «не извольте шевелиться», вернулся в прежнее положение и шепотом переспросил, о какой даме речь. — Ну, Берендеева… Помнишь, на балу в Аничковом была такая дама в лилиях, – попытался объяснить Клещев. – Ты еще в ее альбом стишок написал. Ржевский наморщил лоб, пытаясь вспомнить, какой именно даме он посвятил стих, но так и не вспомнил. — Ну, беленькая такая, миленькая, пышненькая, мамаша у нее еще майорша, – не унимался Клещев. – Ну, такая… с длинным хвостом. — С хвостом? – ужаснулся Ржевский. — Ну, с хвостом в смысле прически, а не с таким… Да что у тебя за мысли какие, право, странные! — А-а-а-а, с длинною такою косою! – протянул поручик. – Как же – помню, помню… Так, постой, это ж вроде не моя, а твоя пассия?! Прапорщик некоторое время стоял в глубоком раздумье, а затем с досадою хлопнул себя по лбу – дескать, как это он так опростоволосился, приписав собственную возлюбленную товарищу: — Ну, да, пожалуй, что моя… Впрочем, какая разница! — Эй, Голубцов, ты еще не закончил портрет? – с досадой спросил Ржевский. – Позирую уж два часа, живот от голода свело. |