Книга Вечно ты, страница 122 – Мария Воронова

Люда останется с родителями одна, но ненадолго. Месяцев через восемь здесь появится новый жилец. Как это будет? Неужели ребенку придется расти в душной атмосфере ненависти и презрения? Еще не умея говорить, понимать, что он в чем-то провинился, только неизвестно в чем. Наверное, что появился на свет, больше-то пока не в чем.

И отца ему придется знать только по рассказам мамы и сестры Вари, так же как и отец никогда не увидит свое дитя. Ее саму Татьяна Ивановна еще может провести сквозь охрану, но младенца уже нет. Правила однозначно это запрещают, да она и сама ни за что не понесет ребенка в скопление людей с неустойчивой психикой.

Трудное детство предстоит ее сыну или дочери. Расти у нищей матери – не самая приятная доля, но ничего. Она справится. Да и жизнь такая штука, что меняется в одночасье. Еще меньше года назад она смирилась с участью старой девы, а потом вдруг раз, и чуть не стала генеральшей. И это чуть произошло опять-таки вдруг. Или взять Веру. Она вообще чуть с ума не сошла от тоски и отчаяния, уже потеряла всякую надежду на счастье и по-настоящему превратилась в злобную старую деву, как вдруг откуда ни возьмись… И участь ее мгновенно переменилась, стоило только открыть глаза и сделать шаг навстречу.

И Варя, со всеми своими парашютами и дрелями, найдет безумца себе под стать, и тоже выйдет замуж, и у Льва появятся внуки, которых он будет видеть только на фотографиях. А сама Люда станет бабушкой, не дожив до тридцати… Ладно, скажем, и. о. бабушки. В общем, многое может случиться, и они со Львом переживут это вместе, даже находясь по разные стороны стен сумасшедшего дома.

Вытерев тарелки и убрав в буфет, Люда с осторожностью принялась за хрустальные бокалы. За шумом воды она не услышала, как вернулись родители и мама вошла в кухню, опомнилась, только когда увидела ее руку, закрывающую кран.

— Я скоро заканчиваю, – сказала Люда.

— Оставь. Пойдем в комнату, поговорим.

Люда послушно пошла, ежась от привычного тоскливого страха.

Мама усадила ее на диванчик, сама устроилась рядом и неожиданно обняла, совсем как раньше:

— Ты знаешь, доченька, я будто очнулась, – протянула она задумчиво, – точнее даже сказать, будто протрезвела.

Люда молча прижалась к ней, наслаждаясь давно позабытым маминым теплом.

— Только сейчас начинаю понимать, какую дичь я натворила. Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь?

— Мам, я не сержусь. Сама тоже хороша. Фактически все так и было, в чем вы меня обвиняли.

— Ах, Люда, помнишь, ты сказала про Иоланту? Вот я тоже не знала, что можно как-то иначе. Я ведь тоже росла так, что надо было постоянно чему-то соответствовать, что-то соблюдать, держать себя в руках, думать и чувствовать только то, что разрешено думать и чувствовать. У матери всегда должны быть рычаги воздействия на детей, чтобы направить их в нужное русло для их же собственного блага. Любить свое дитя таким, какое оно есть, – это разнузданность и дикость, хуже этого вообще трудно себе что-то представить. Так мама меня воспитывала, и мне в голову не приходило сомневаться в истинности этих постулатов. Мама – это же святое, она идеал. И дети тоже святое, – мама усмехнулась, – так и вышло, что у меня были мать, дочери и муж, а близких людей рядом не случилось.